Теперь не было при ней женщины постарше, чтобы утешать ее и советовать ей, она жила одна с отцом, который всегда прерывал разговор, если она заводила речь о старом времени.
Тайное горе, которое равно гнетет и тело, и душу, легло на нее тяжелым гнетом.
Простуда в холодное время года перешла в горячку.
Много недель жизнь ее находилась в опасности.
Когда же она стала поправляться, то, по предписанию доктора, уже лишилась своих роскошных волос.
Эта жертва была необходима, чтобы спасти ей жизнь.
В одном отношении жертва оказалось жестокой — ее волосы уже более не были так густы, как прежде.
Когда они отросли опять, то совершенно утратили прелестные отливы от красноватого цвета к темному; теперь они были однообразной светло каштановой окраски.
С первого взгляда шотландские знакомые Мери почти не могли узнать ее.
Но природа вознаградила девушку за утрату волос тем, что выиграли лицо и фигура.
В год после ее болезни слабенький ребенок прежних дней на берегах озера Зеленых Вод под влиянием укрепляющего воздуха Шотландии и при здоровом образе жизни превратился в красивую молодую девушку.
Ее черты, как и в детстве, не отличались правильными формами, но тем не менее перемена в ней была поразительная.
Худенькое личико пополнело, бледный цвет сменился румянцем.
Что же касалось фигуры, то ее изящество вызвало удивление даже окружавших ее простых людей.
Ничего не обещая с детства, фигура ее теперь приняла женственную полноту, стройность и грацию — она была в строгом смысла слова поразительно красиво сложена.
Случалось в этот период ее жизни, что сам отец не узнавал своей дочери и нравственно, и физически.
Она утратила живость детства — свою тихую, ровную веселость.
Молча и погруженная в себя, она терпеливо исполняла свои ежедневные обязанности.
Надежда встретиться со мной опять в то время уже казалась в безнадежной, горе от этого глубоко запало ей в сердце.
Она не жаловалась.
Физические силы, приобретенные ей в последние годы, имели соответственное влияние на твердость духа.
Когда отец раз или два попробовал спросить ее, думает ли она еще обо мне, она ответила ему спокойно, что убедилась в справедливости его взгляда на этот вопрос.
Она не сомневалась, что я давным давно перестал о ней думать.
Даже останься я верен, она теперь уже была в таких летах, чтобы понимать, как невозможен наш союз посредством брака при различии в общественном положении.
Лучше всего (думала она) не вспоминать более о прошлом — лучше ей забыть меня, как я забыл ее.
Так говорила она теперь.
Так, по видимому, не осуществилось предсказание бабушки Дермоди о нашей судьбе, и несмотря на твердую ее уверенность, предсказание это вошло в разряд тех, которые не сбываются.
Следующее замечательное событие в семейной хронике после болезни Мери совершилось, когда ей минуло девятнадцать лет.
Даже теперь, приступая к критическому периоду моего рассказа, до которого дошел, я духом робею и твердость изменяет мне, хотя миновало тому уже сколько лет.
Необычно сильная буря разразилась у восточных берегов Шотландии.
В числе кораблей, потерпевших крушение, находилось голландское судно, которое разбилось о скалистый берег невдалеке от места жительства Дермоди.
Подавая пример во всех добрых начинаниях, управляющий стал во главе тех, которые бросились спасать пассажиров и экипаж погибшего корабля.
Он уже вынес на берег одного утопающего и поплыл обратно к судну, когда два громадных вала, быстро нахлынув один за другим, отбросили его назад и ударили о прибрежный утес.
Соседи спасли его с опасностью для жизни.
После осмотра врача стало ясно, что у него оказался перелом конечности, кроме того сильные ушибы и разрывы наружных покровов.
Все это было излечимо.
Но по прошествии некоторого времени обнаружились у пациента признаки опасного внутреннего повреждения.
По мнению доктора, он не мог уже более вернуться к своему прежнему деятельному образу жизни.
Он оставался человеком больным — калекой до конца своих дней.
При этих грустных обстоятельствах хозяин Дермоди делал все, что можно было потребовать от него. Он нанял ему помощника для надзора за полевыми работами и позволил Дермоди оставаться в занимаемом им коттедже еще на три месяца.
Это снисхождение дало бедняку время набраться сил, насколько он мог их иметь еще, и посоветоваться со своими друзьями в Глазго насчет трудного вопроса о предстоя — щей ему будущности.
Вопрос был не шуточный.
Дермоди оказался совершенно неспособным для какой либо сидячей работы, а небольшие накопленные им деньги не составляли достаточного обеспечения для него и дочери.
Его шотландские друзья были готовы помочь ему со всем участием, но сами они были обременены семействами, а лишних денег не имелось ни у кого.
В этом затруднительном положении пассажир с разбитого судна (тот самый, жизнь которого была спасена управляющим) явился с предложением совершенно неожиданным как для дочери, так и для отца.
Он просил руки Мери и настаивал (если она согласится выйти за него), чтобы отец жил у нее в доме до самой смерти.
Человек, обратившийся таким образом к семейству Дермоди в минуту постигшего их несчастья, был голландец по имени Эрнест Ван Брандт.
Он владел участком для рыбной ловли на берегах Зейдерзе (Эйселмер), и цель его приезда была завязать сношения с рыбными артелями на севере Шотландии.
Мери произвела на него сильное впечатление с первой встречи.
Он промедлил с отъездом и жил в окрестностях, побуждаемый надеждой снискать ее благосклонное внимание.