Вы еще не припоминаете меня. Это естественно при ненормальном состоянии ваших мыслей от большой потери крови, как вы (будучи медиком) понимаете сами.
Тут терпение изменило мне.
— Бросьте говорить обо мне, — перебил я.
— Говорите про даму.
— Вы раскрыли рот, сэр? — строго заметил Мек Глю.
— Вам известно наказание — глотните вот этого.
Я вам сказал, что мы должны действовать методично, — продолжал он после того, как подверг меня наложенному штрафу.
— Все будет на своем месте, мистер Джермень, все на своем месте.
Я говорил о вашем физическом состоянии.
Итак, сэр, в каком физическом состоянии застал я вас?
На ваше счастье, я возвращался вчера домой нижней дорогой (она идет по берегу реки), приближаясь к этому трактиру (называют его здесь гостиницей, а между тем это просто трактир), я услышал визг трактирщицы за полмили.
Добрая женщина, извольте видеть, в обыкновенной обстановке, но жалкое существо, когда случится что нибудь особенное.
Будьте покойны, я расскажу обо всем в свое время.
Хорошо, я заворачиваю посмотреть, не относится ли визг к чему нибудь, где нужна медицинская помощь, и что же? — Я нахожу вас и незнакомую даму в положении, про которое справедливо можно отозваться, что оно требовало исправления по части приличия.
Тс! Тс!
Я говорю в шутку — вы были оба в обмороке.
Выслушав сообщение хозяйки и, по мере сил и разумения, отделив историю от истерики во время рассказа женщины, я должен был сделать выбор из двух законов.
Закон вежливости, извольте видеть, указывал мне на даму, как за первого пациента, которому я должен был оказывать медицинскую помощь, а между тем закон человеколюбия (ввиду того, что вы истекали кровью) указывал мне на вас еще повелительнее.
Я уже не молодой человек — даме пришлось подождать.
Честное слово! Нелегко было справиться с вами, мистер Джермень, и благополучно перенести вас сюда наверх, чтоб вы не оставались на виду у всех.
С вашей старой раной шутить нельзя, сэр.
Советую вам остеречься, чтобы она не открылась вновь.
Когда вы теперь пойдете вечером гулять и увидите даму в реке — вы хорошо сделаете, ради собственного здоровья, если оставите ее там.
Что я вижу?
Вы раскрываете рот!
Разве опять хотите глотнуть эликсира?
— Он хочет услышать про даму, — вступилась матушка, перетолковывая мое желание.
— Про даму! — повторил Мек Глю с видом человека, который не находит большой привлекательности в предлагаемом предмете.
— Нечего много и говорить то про нее, насколько мне известно.
Красивая женщина, бесспорно.
Если бы можно было снять мягкие ткани с костей, славный оказался бы под ними скелет.
Заметьте! Не может быть хорошо сложенной женщины без красивой костной основы.
Я не имею высокого мнения об этой даме, в нравственном отношении, разумеется.
Если позволите мне выразиться таким образом в вашем присутствии, сударыня, за ее трагической выходкой на мосту скрывается мужчина.
Однако, не будучи этим мужчиной сам, я не имею ничего общего с ней.
Мое дело состояло только в том, чтобы снова запустить в ход жизненный механизм.
Одному Богу известно, каких хлопот она мне наделала.
С ней мне было еще труднее справиться, чем с вами, сэр.
Во всю мою практику я не встречал двух человек, упорнее противившихся возвращению в этот мир к его треволнениям, чем вы двое.
А когда я добился наконец успеха, когда сам был готов лишиться чувств от усталости сил и душевного напряжения, угадайте — я позволяю вам говорить на этот раз — угадайте ее первые слова после того, как она пришла в чувство?
Я был в таком возбужденном состоянии, что не мог никак догадаться.
— Отказываюсь! — вскричал я в нетерпении.
— И прекрасно делаете, — заметил Мек Глю.
— Первые ее слова, сударь, обращенные к тому человеку, который вырвал ее, так сказать, из самых челюстей смерти, были:
" — Как вы смели вмешаться в мои дела?
Зачем вы не оставили меня умереть? " — Точь в точь ее речь.., я присягну на библии.
Раздосадованный, я ответил ей (как говорится) той же монетой.
— Река под рукой, сударыня, — сказал я. — Повторите сделанное.
Я, по крайней мере, пальцем не пошевельну, чтобы спасти вас, даю вам слово".
Она быстро подняла глаза.