Неужели я потерял всякое самоуважение, всякую гордость?
В цвете лет, с прекрасным состоянием, с открытым перед мной светом, где было множество интересных женских лиц и пленительных женских фигур, как следовало мне поступить?
Вернуться в свое имение и оплакивать потерю бездушного создания, которое бросило меня по собственному желанию, или послать за курьером и дорожной каретой и весело предать ее забвению среди чужих людей и в чужих краях?
В том настроении, в каком я находился, мысль об увеселительной поездке по Европе воспламенила мое воображение.
Сперва я поразил людей в гостинице, прекратив всякие дальнейшие розыски скрывшейся мистрис Ван Брандт, а потом я отпер ящик с письменными принадлежностями и сообщил мои новые планы матери очень откровенно и подробно.
Ответ ее пришел с первой почтой.
К изумлению моему и радости, моя добрая мать положительно одобряла мое решение.
Не довольствуясь этим, с энергией, которой я не ожидал от нее, она сама приготовилась к отъезду и была уже на дороге к Эдинбургу, чтобы сопутствовать мне.
«Ты не будешь один, Джордж (писала она), когда я имею достаточно силы и бодрости, чтобы путешествовать с тобой».
Через три дня после того, как я прочел эти строки, наши приготовления были закончены и мы отправились на европейский материк.
Глава XIII ЕЩЕ НЕ ИЗЛЕЧЕН
Мы посетили Францию, Германию и Италию. Наше отсутствие в Англии продолжалось около двух лет.
Оправдалось ли мое доверие к времени и перемене?
Изгладился ли образ мистрис Ван Брандт из моих мыслей?
Нет!
Что бы ни делал (говоря прорицательным языком бабушки Дермоди), все я был на пути к соединению с моим родственным духом.
Первые два — три месяца нашего путешествия меня преследовала в моих снах женщина, которая так решительно оставила меня.
Видя ее во сне всегда любезной, всегда очаровательной, всегда скромной и нежной, я ждал с пламенной надеждой в душе, что ее призрак представится мне опять наяву.., что я опять буду призван на свидание с ней в данном месте и в данный час.
Мое ожидание не сбылось: никакого видения мне не являлось.
И сны даже становились реже и менее явственны.
Служило ли это признаком, что дни испытания для нее прошли?
Не нуждаясь больше в помощи, неужели она забыла того человека, который хотел оказать ей помощь?
Разве нам уже не суждено больше увидеться?
"Я не могу называться мужчиной, если не забуду ее теперь! " — повторял я себе.
Однако что я ни говорил, воспоминание о ней все занимало свое прежнее место в моей жизни.
Я осмотрел все чудеса природы и искусства, какие мог увидеть в разных чужих странах.
Я жил среди ослепительного блеска лучшего общества в Париже, Риме, Вене.
Я проводил долгие часы в беседе с самыми образованными и прелестными женщинами в Европе, однако, тем не менее одинокий образ женщины у источника Святого Антония, с большими серыми глазами, которые так грустно смотрели на меня при расставании, оставался в моем сердце запечатленным неизгладимо.
Противился ли я моей страсти или поддавался ей, я одинаково жаждал увидеть предмет ее.
Я делал все, чтобы скрывать это душевное состояние от моей матери.
Но ее любящие глаза открыли тайну. Она видела, что я страдаю, и страдала вместе со мной.
Она говорила неоднократно:
— Право, Джордж, путешествие не принесет никакой пользы, давай лучше вернемся домой.
— Нет, посмотрим еще на новые народы и на новые места, — возражал я на это.
Только тогда, когда я увидел, что и здоровье, и силы стали ей изменять от утомительных постоянных переездов, я согласился бросить безнадежные поиски забвения и наконец вернуться на родину.
Я уговорил матушку остановиться для отдыха в моем лондонском доме, прежде чем она отправится на свое любимое местожительство, имение в Пертшире.
Разумеется, я остался в Лондоне с ней.
Она была теперь единственным звеном, которое привязывало меня к жизни чувством, и благородным, и нежным.
Политика, литература, агрономия, обыкновенные занятия человека в моем положении, не имели для меня никакой привлекательности.
Мы прибыли в Лондон, как говорится, «в самый разгар сезона».
В числе театральных сенсаций в том году, я говорю о времени, когда балет был еще любимым видом общественных увеселений, была танцовщица, красота и грация которой вызывали всеобщий восторг.
Куда бы я ни показывался, меня осаждали вопросами, видел ли я ее. Мое положение в обществе, как человека равнодушного к царствующей богине подмостков, стало наконец просто невыносимо.
Убедившись в этом, я принял первое же приглашение в ложу хороших знакомых и (далеко не охотно) сделал то же, что и все другие, — я поехал в оперу.
Первая часть представления только что кончилась, когда мы вошли в театр, а балет еще не начинался.
Мои знакомые занялись осмотром партера и лож, отыскивая знакомые лица.
Я сел на стул в уголке и ждал, блуждая мыслями далеко от театра и предстоящего балета.
Дама, сидевшая ближе всех ко мне (как свойственно дамам вообще), нашла неприятным соседство человека, который молчит.
Она вознамерилась заставить меня разговориться.
— Скажите, мистер Джермень, — обратилась она ко мне, — видели вы где нибудь театр такой полный, как этот сегодня?
Она подала мне с этим словами свою зрительную трубу.