С минуту ее лицо осветилось прелестнейшим выражением восторга, какое я когда либо видел на человеческом лице.
Минуту спустя все изменилось.
Очаровательные глаза затуманились, и черты лица посуровели.
Она стояла передо мной как женщина, отягченная стыдом, не произнося ни слова, и не пожала моей протянутой руки.
Ее спутник прервал молчание.
— Кто этот господин? — спросил он наглым тоном с заметным иностранным акцентом и бесцеремонно рассматривая меня.
Она переборола себя, как только он обратился к ней.
— Это мистер Джермень, — ответила она.
— Господин, который был очень добр ко мне в Шотландии. Она подняла глаза на меня и ограничилась, бедняжка, вежливым вопросом о моем здоровье.
— Я надеюсь, что вы совершенно здоровы, мистер Джермень, — сказала она нежным и мягким голосом, жалко дрожа.
Я вежливо ответил и объяснил, что видел ее в опере.
— Вы живете в Лондоне? — спросил я.
— Могу я иметь честь навестить вас?
Ее спутник ответил за нее, прежде чем она успела заговорить:
— Моя жена благодарит вас, сэр, за вашу вежливость.
Она не принимает гостей.
Мы оба желаем вам спокойной ночи.
Сказав эти слова, он снял шляпу с сардоническим взглядом и, взяв жену под руку, заставил ее идти с ним.
Удостоверившись в том, что этот человек не кто иной, как Ван Брандт, я хотел язвительно ответить ему, но мистрис Ван Брандт остановила опрометчивые слова, готовые сорваться с моих губ.
— Для меня! — шепнула она через плечо с умоляющим видом, который тотчас заставил меня умолкнуть.
Что ж, она была свободна (если хотела) вернуться к человеку, который так гнусно обманул и бросил ее.
Я поклонился и оставил их, чувствуя с чрезвычайной горечью унижение вступать в соперничество с Ван Брандтом.
Я перешел на другую сторону улицы.
Прежде чем я отошел на три шага, прежнее обаяние мистрис Ван Брандт овладело мной.
Я покорился унизительному желанию стать шпионом и проводить их до дома.
Держась сзади, на противоположной стороне улицы, я проследил их до дверей и записал в записную книжку название улицы и номер дома.
Самый суровый критик, читающий эти строки, не сможет презирать меня больше, чем я сам презирал себя.
Мог ли я еще любить женщину, которая добросовестно предпочла мне негодяя, который женился на ней, будучи мужем другой женщины?
Да!
Зная то, что я теперь знал, я чувствовал, что люблю ее так же нежно, как прежде.
Это было невероятно, это могло привести в негодование, но это было справедливо.
Первый раз в жизни я постарался заглушить сознание своего унижения в вине.
Я отправился в клуб, присоединился к веселому обществу за ужином и вливал в горло бокал за бокалом шампанское — не чувствуя ни малейшего веселья, не забывая ни на минуту подробности моего презренного поведения.
Я в отчаянии лег в постель и всю ночь малодушно проклинал роковой вечер на берегу, когда встретился с ней в первый раз.
Но как я ее ни ругал, как себя ни презирал, я любил ее — я еще любил ее!
Между письмами, лежавшими на моем столе, были два, которые должны занять место в этом рассказе.
Почерк первого письма был мне знаком по эдинбургской гостинице.
Написала это письмо мистрис Ван Брандт.
«Для вас самих лучше (так говорилось в письме) не делать попыток увидеться со мной, и не обращайте внимания на приглашение, которое, как я боюсь, вы получите с этим письмом.
Я веду унизительную жизнь — я не стою вашего внимания.
Вы должны для себя забыть жалкую женщину, которая пишет теперь к вам в последний раз и с признательностью прощается с вами навсегда».
Эти грустные строки были подписаны только начальными буквами.
Бесполезно говорить, что они только усилили мою решимость увидеть ее во что бы то ни стало.
Я поцеловал бумагу, на которой лежала ее рука, а потом взял второе письмо.
В нем заключалось «приглашение», о котором упоминала моя корреспондентка, и оно было изложено следующим образом:
«Г н Ван Брандт свидетельствует свое почтение мистеру Джсрменю и приносит извинения в том, что несколько резко принял вежливую предупредительность мистера Джермсня.
Г н Ван Брандт страдает постоянно от нервной раздражительности и чувствовал себя особенно нехорошо в прошлый вечер.
Он надеется, что мистер Джермень примет это чистосердечное объяснение в том духе, в каком оно предлагается, и просит позволения прибавить, что г жа Ван Брандт с удовольствием примет мистера Джерменя, когда бы он ни вздумал удостоить ее своим посещением».
После чтения этих двух писем легко было сделать то заключение, что Ван Брандт имел какие то гнусные выгоды написать это смешное и забавное послание и что несчастная женщина, носившая это имя, искренне стыдилась его поступка.
Подозрение мое к этому человеку и к причинам, побудившим его написать это письмо, не вызвали никакой нерешительности в душе моей относительно дальнейшего образа действий.