— Я сама задала этот вопрос, — ответила матушка.
— Она не дала прямого ответа, изменилась в лице и сконфузилась.
«Я скажу вам после, — отвечала она.
— Пожалуйста, позвольте мне продолжать теперь.
Тетка рассердилась, зачем я оставила это место, и рассердилась еще больше, когда я назвала ей причину.
Она заметила мне, что я не исполнила моей обязанности к ней, не сказав ей об этом откровенно сначала.
Мы расстались холодно.
Я сберегла немного денег из моего жалованья и жила хорошо, пока у меня были эти деньги.
Когда они кончились, я старалась опять найти место — и не могла.
Тетушка говорила, и говорила справедливо, что дохода ее мужа едва достаточно на содержание его семьи. Она ничего не могла сделать для меня, и я ничего не могла сделать для себя.
Я написала к моей тетке в Глазго и не получила ответа.
Голод угрожал мне, когда я увидела в газете объявление, адресованное мне Ван Брандтом.
Он умолял меня написать ему, он уверял, что его жизнь без меня слишком печальна, что он не может переносить ее, он торжественно обещал, что мое спокойствие не будет нарушено, если я вернусь к нему.
Если бы я должна была думать только о себе, я стала бы просить милостыню на улице скорее, чем вернулась бы к нему…»
Тут я прервал рассказ.
— О ком другом могла она думать? — спросил я.
— Возможно ли, Джордж, — ответила матушка, — что ты не подозреваешь, на кого она намекала, когда произнесла эти слова?
Я не обратил внимание на этот вопрос. Мои мысли с горечью обратились на Ван Брандта и его объявление.
— Она, разумеется, ответила на объявление? — сказал я.
— И виделась с Ван Брандтом, — продолжала матушка.
— Она не рассказывала мне подробно об этом свидании.
«Он напомнил мне, — сказала она, — уже известное мне — то есть, что женщина, заставившая его жениться на ней, была неисправимая пьяница и что о том, чтобы он жил с ней, не могло быть и речи.
Она еще жива и, во всяком случае, имеет право называться его женой.
Я не стану пытаться извинять мое возвращение к нему, зная его обстоятельства.
Я только скажу, что мне не оставалось другого выбора в моем тогдашнем положении.
Бесполезно надоедать вам тем, что я выстрадала после того, или о том, что могу выстрадать еще.
Я женщина погибшая.
Не пугайтесь насчет вашего сына.
Я с гордостью стану помнить до конца моей жизни, что он предлагал мне честь и счастье стать его женой, но я знаю мой долг в отношении вас.
Я видела его в последний раз.
Остается только доказать ему, что наш брак невозможен.
Вы мать, вы поймете, почему я открыла препятствие, стоящее между нами, — не ему, а вам».
Она встала с этими словами и отворила дверь из гостиной в заднюю комнату.
Через несколько минут она вернулась.
На этом месте своего рассказа матушка остановилась.
Боялась ли она продолжать, или находила бесполезным говорить больше?
— Ну с! — сказал я.
— Неужели я должна это рассказывать тебе, Джордж?
Неужели ты не можешь угадать причину даже теперь?
Два затруднения мешали мне понять.
Я был непроницателен как мужчина и почти обезумел от недоумения.
Как невероятно ни может это показаться, я даже теперь был настолько туп, что не мог угадать правду.
— Она вернулась ко мне не одна, — продолжала матушка.
— С ней была прелестная девочка, которая еще едва могла ходить, держась за руку матери.
Она нежно поцеловала ребенка, а потом посадила его на колени ко мне.
«Это мое единственное утешение, — сказала она просто, — и вот препятствие мешающее мне стать женой мистера Джерменя».
Ребенок Ван Брандта!
Ребенок Ван Брандта!
Приписка, которую она заставила меня сделать к письму, непонятное оставление места, на котором она работала хорошо, печальные затруднения, которые довели ее до голода, унизительное возвращение к человеку, который так жестоко обманул ее, — все объяснилось, все извинялось теперь!
Как могла она получить место с грудным ребенком?