— Вы ошибаетесь, мистер Джермень.
Вашу комнату сделали темной не для вас, а для меня.
Глава IX КОШКИ
Мисс Денрос привела меня в такое недоумение, что я не знал, как мне продолжать разговор.
Спросить ее просто, почему было необходимо держать комнату в темноте, пока она тут, было бы (по моему крайнему разумению) поступить чрезвычайно грубо.
Выразить ей сочувствие в общих выражениях, решительно не зная обстоятельств, значило бы, может быть, поставить нас обоих в затруднительное положение в самом начале знакомства.
Я мог только просить, чтобы комнату оставили так, как она была, и предоставить самой мисс Денрос оказать мне доверие или нет, как ей заблагорассудится.
Она поняла очень хорошо, о чем я думал.
Сев на стул в ногах постели, она просто и откровенно рассказала мне тайну темной комнаты.
— Если вы желаете видеть меня, мистер Джермень, — начала она, — вы должны привыкнуть к темноте, в которой суждено мне жить.
Несколько лет тому назад страшная болезнь свирепствовала среди жителей в нашей части этого острова, я имела несчастье заразиться этой болезнью.
Когда я выздоровела, нет, это нельзя назвать выздоровлением, когда я избежала смерти, со мной случилась нервная болезнь, которую до сих пор доктора вылечить не могут.
Я страдаю (как доктора объясняют мне) болезненно чувствительным состоянием нервов от действия света.
Если отдерну занавеси и взгляну из этого окна, я почувствую сильную боль во всем лице.
Если я закрою лицо и отдерну занавеси голыми руками, я почувствую эту боль в руках.
Вы видите, может быть, что на голове моей очень большая и плотная вуаль.
Я спускаю ее на лицо, шею и руки, когда мне приходится проходить по коридорам или входить в кабинет моего отца, — и она достаточно защищает меня.
Не торопитесь сожалеть о моем печальном состоянии.
Я так привыкла жить в темноте, что могу видеть достаточно для потребностей моего жалкого существования.
Я могу читать и писать в этой темноте, могу видеть вас и быть полезной вам во многих безделицах, если вы позволите.
Огорчаться мне нечем.
Моя жизнь не будет продолжительна — я знаю и чувствую это.
Но я надеюсь, что проведу с моим отцом оставшиеся годы его жизни.
Далее этого у меня никаких надежд нет.
Но у меня есть и удовольствия, и я намерена увеличить мой скудный запас удовольствием ухаживать за вами.
Вы составляете событие в моей жизни.
Я ожидаю удовольствия читать вам и писать за вас, как другие девушки ожидают нового платья или первого бала.
Не находите ли вы странным, что я так откровенно говорю вам то, что у меня на душе?
Я не могу поступать иначе.
Я говорю, что думаю, моему отцу и нашим бедным соседям — и не могу вдруг изменить мои привычки.
Я прямо признаюсь, когда полюблю человека, признаюсь, когда и не полюблю.
Я смотрела на вас, когда вы спали, и прочла многое из вашей жизни по лицу как по книге.
На вашем лбу и губах есть признаки горя, которые странно видеть на таком молодом лице, как ваше.
Боюсь, что стану приставать к вам с расспросами, когда мы познакомимся короче.
Позвольте мне сейчас задать вам вопрос как сиделке.
Удобно ли лежат ваши подушки?
Я вижу, что их надо стряхнуть.
Не послать ли мне за Питером, чтобы он приподнял вас?
Я, к несчастью, не имею столько сил, чтобы помочь вам в этом отношении.
Нет?
Вы можете сами приподняться?
Подождите.
Вот так!
Теперь ложитесь и скажите мне, умею ли я установить надлежащее согласие между измятым изголовьем и усталой головой.
Она так тронула и заинтересовала меня, человека постороннего, что внезапное прекращение звучания ее слабого, нежного голоса почти возбудило во мне чувство боли.
Стараясь (довольно неловко) помочь ей поправить изголовье, я случайно дотронулся до ее руки.
Она была так холодна и худа, что даже минутное прикосновение испугало меня.
Я старался тщетно увидеть ее лицо, теперь, когда оно было так близко от меня.
Безжалостная темнота делала его таинственным по прежнему.
Заметила ли она мое любопытство?