От ее внимания не ускользало ничего.
Следующие слова ее ясно показали мне, что я раскрыт.
— Вы старались увидеть меня, — сказала она.
— Предостерегла вас моя рука, чтобы вы не пробовали опять.
Я чувствовала, что, испугались, когда дотронулись до нее.
Такую быструю проницательность обмануть было нельзя, такое бесстрашное чистосердечие требовало подобной же откровенности с моей стороны.
Я признался во всем и попросил ее прощения.
Она медленно вернулась к стулу в ногах кровати.
— Если мы хотим быть друзьями, — сказала она, — то нам надо прежде всего понять друг друга.
Не питайте романтических представлений о красоте моей, мистер Джермены Я могла похвалиться только одной красотой до моей болезни — цветом лица, и это пропало навсегда.
Теперь во мне нет на что смотреть, кроме жалкого отражения моей прежней личности, развалины бывшей женщины.
Я говорю это не затем, чтобы огорчать вас, я говорю это затем, чтобы примирить вас с темнотой, как с постоянной преградой для ваших глаз между вами и мной.
Постарайтесь извлечь все лучшее, а не худшее из вашего положения здесь.
Оно представляет вам новое ощущение для развлечения в вашей болезни.
Ваша сиделка — существо безличное, тень между тенями, голос, говорящий с вами, рука, помогающая вам, и больше ничего.
Довольно обо мне! — воскликнула она, вставая и переменив тон.
— Чем могу я вас развлечь?
Она подумала немножко.
— У меня странные вкусы, — продолжала она, — и мне кажется, я могу вас развлечь, если познакомлю с одним из них.
Похожи вы на других мужчин, мистер Джермень?
Вы тоже терпеть не можете кошек?
Этот вопрос изумил меня.
Однако я мог по совести ответить, что в этом отношении, по крайней мере, я не похож на других мужчин.
— По моему мнению, — прибавил я, — кошка несправедливо непонятое существо, особенно в Англии.
Женщины, по большей части, отдают справедливость ласковому характеру кошек, но мужчины обращаются с ними как с естественными врагами человеческого рода.
Мужчины прогоняют кошку от себя, если она осмелится прибежать в комнату, и спускают на нее своих собак, если она покажется на улице, — и потом они же обвиняют бедное животное (любящая натура которых должна же привязаться к чему нибудь), что оно любит только кухню!
Выражение этих не популярных чувств, по видимому, возвысило меня в уважении мисс Денрос.
— Одному, по крайней мере, мы сочувствуем взаимно, — сказала она.
— Я могу развлечь вас.
Приготовьтесь к сюрпризу.
Она плотнее закрыла лицо вуалью и, отворив дверь, позвонила в колокольчик.
Явился Питер и выслушал ее приказания.
— Отодвиньте экран, — сказала мисс Денрос.
Питер повиновался. Красный огонь камина заструился по полу.
Мисс Денрос продолжала отдавать приказания:
— Отворите дверь в комнату кошек, Питер, и принесите арфу.
Не рассчитывайте, что вы будете слушать искусную певицу, мистер Джермень, — продолжала она, когда Питер пошел исполнять странное поручение, данное ему, — или что вы увидите такую арфу, которую привыкли видеть как современный человек.
Я могу играть только старые шотландские арии, а моя арфа инструмент старинный (с новыми струнами) — фамильное наследство, находящееся в нашем семействе несколько столетий.
Когда увидите мою арфу, вы вспомните об изображениях святой Цецилии и благосклонно отнесетесь к моей игре, если будете помнить в то же время, что я не святая.
Она придвинула свой стул к огню и засвистела в свисток, который вынула из кармана.
Через минуту гибкие, изящные силуэты кошек бесшумно появились в красном свете огня в камине в ответ на призыв их госпожи.
Я сосчитал шесть кошек, смиренно усевшихся вокруг стула.
Питер принес арфу и запер за собой дверь, когда вышел.
Полоса дневного света теперь не проникала в комнату. Мисс Денрос откинула вуаль, отвернувшись лицом от огня.
— Для вас достаточно света, чтобы видеть кошек, — сказала она, — и для меня света немного.
Свет от огня не причиняет мне такой сильной боли, какой я страдаю от дневного света. Мне только не совсем приятно от огня и больше ничего.
Она дотронулась до струн инструмента — старинной арфы, как она говорила, изображаемой на картинах, представляющих святую Цецилию, или, скорее, как мне показалось, старинной арфы кельтских бардов.
Звук сначала показался неприятно пронзительным для моих непривычных ушей.
При начальных звуках мелодии — медленной, печальной арии — кошки встали и начали ходить вокруг своей госпожи, ступая в такт.
Они шли то одна за другой, то, при перемене мелодии, по двое, и потом опять разделялись по трое и ходили крутом стула в противоположные стороны.