Мой спутник лег на другую кровать в комнате и заснул счастливым сном молодости.
В доме стояла мертвая тишина.
За окнами тихая песнь ночного ветра, поднимавшегося и стихавшего над озером и равниной, была единственным слышимым звуком.
Таким образом, кончился первый день в гостеприимном шетлендском доме.
Глава XX ЗЕЛЕНЫЙ ФЛАГ
— Поздравляю вас, мистер Джермень, с вашим умением живописать словами.
Ваш рассказ дал мне ясное представление о мистрис Ван Брандт.
— Вам нравится портрет, мисс Денрос?
— Могу я говорить со своей обычной откровенностью?
— Конечно.
— Ну, откровенно скажу, мне не нравится ваша мистрис Ван Брандт.
Прошло десять дней, и вот уже мисс Денрос приобрела мое доверие!
Какими способами убедила она меня поверить ей тайные и священные горести моей жизни, которые до сих пор я поверял только своей матери?
Я легко могу припомнить, как быстро и тонко ее сочувствие слилось с моим, но не могу проследить временных рамок этого сближения, посредством которого она поняла и победила мою обычную сдержанность.
Самое сильное влияние, влияние зрения, ей недоступно.
Когда свет проник в комнату, мисс Денрос была закрыта вуалью.
Во всякое другое время занавеси были задернуты. Экран стоял перед камином — я мог смутно видеть только очертание ее лица и больше ничего.
Тайну ее влияния, может быть, следует отчасти приписать простому и сестринскому обращению, с которым она говорила со мною, а отчасти тому неописуемому интересу, который сопровождает ее присутствие в комнате.
Отец ее сказал мне, что «она вносит с собой воздух небесный».
Насколько мне известно, я могу только сказать, что она вносила с собой что то, так тихо и непонятно овладевавшее моей волей и заставлявшее меня так же бессознательно повиноваться ее желаниям, как если бы я был собакой.
История любви моей юности, во всех ее подробностях, даже подарок зеленого флага, мистические предсказания бабушки Дермоди, потеря всех следов моей маленькой прежней Мери, спасение мистрис Ван Брандт из реки, появление ее в беседке, встреча с ней в Эдинбурге и Лондоне, окончательная разлука, оставившая следы горя на моем лице, — все эти события, все эти страдания, поверил я ей так откровенно, как поверял этим страницам.
И результатом этого были, когда она сидела возле меня в темной комнате, слова, сказанные с опрометчивой пылкостью женского суждения и сейчас написанные мной: «Мне не нравится ваша мистрис Ван Брандт!»
— Почему? — спросил я.
Она ответила тотчас:
— Потому что вам никого не следует любить, кроме Мери.
— Но я лишился Мери тринадцатилетним мальчиком.
— Имейте терпение — и вы найдете ее опять.
Мери терпелива, Мери ждет вас.
Когда вы встретитесь с ней, вам стыдно будет вспомнить, что вы любили когда нибудь мистрис Ван Брандт. Вы будете смотреть на вашу разлуку с этой женщиной как на самое счастливое событие в вашей жизни.
Я, может быть, не доживу, чтобы услышать об этом, но вы доживете и признаетесь, что я была права.
Ее ни на чем не основанное убеждение в том, что время еще сведет меня с Мери, отчасти раздражало, отчасти забавляло меня.
— Вы, кажется, согласны с бабушкой Дермоди, — сказал я.
— Вы думаете, что наши две судьбы составляют одну.
Все равно, сколько бы ни прошло времени и что ни случилось бы за это время, вы думаете, что мой брак с Мери только отложен и больше ничего?
— Я вполне в этом убеждена.
— Не знаю почему, но, кроме того, вам неприятна мысль о моем браке с мистрис Ван Брандт?
Она знала, что этот взгляд на ее причины был отчасти справедлив, и чисто по женски заговорила о другом.
— Зачем вы называете ее мистрис Ван Брандт?
Мистрис Ван Брандт — тезка предмета вашей любви.
Если вы так любите ее, зачем вы не называете ее Мери?
Мне было стыдно сказать ей настоящую причину — она казалась мне совершенно недостойной человека со здравым смыслом и решительного.
Заприметив мою нерешительность, она настояла, чтобы я ответил ей, она принудила меня сделать это унизительное признание.
— Человек, разлучивший нас, называл ее Мери, — сказал я.
— Я ненавижу его такой ревнивой ненавистью, что он сделал мне противным это имя.
Оно потеряло для меня всякое очарование, когда произносилось его губами.
Я ожидал, что она станет смеяться надо мной.
Нет!
Она вдруг подняла голову, как будто смотрела на меня пристально в темноте.
— Как, должно быть, вы любите эту женщину! — сказала она.
— Видите вы ее теперь во сне?