— Я озяб от холодного вечернего воздуха.
— Хотите еще дров в камин? — спросила она.
— Могу я принести вам что нибудь согреться?
— Нет, благодарю.
Мне здесь очень хорошо.
Я вижу, что вы по доброте своей уже готовы писать за меня.
— Да, — сказала она, — когда вам удобно.
Когда вы будете готовы, будет готово и мое перо.
Сдержанность в словах, установившаяся между нами после последнего разговора, кажется, ощущалась так же тягостно мисс Денрос, как и мной.
Мы, без сомнения, хотели нарушить ее с той и другой стороны, если бы только знали как.
Во всяком случае, нас займет это письмо.
Я сделал еще усилие, чтобы возвратить свои мысли к этому предмету — и опять усилие было напрасно.
Хотя я знал, что хочу сказать матушке, однако мысли мои оказались парализованы, когда я попытался сделать это.
Я сидел дрожа у камина, а она сидела в ожидании с письменной шкатулкой на коленях.
Глава XXII ОНА ОПЯТЬ ТРЕБУЕТ МЕНЯ
Минуты проходили, молчание между нами продолжалось.
Мисс Денрос сделала попытку расшевелить меня.
— Решили вернуться в Шотландию с вашими леруикскими друзьями? — спросила она.
— Нелегко, — ответил я, — решиться оставить моих здешних друзей.
Голова ее опустилась ниже на грудь, голос стал еще тише, когда она ответила мне:
— Подумайте о вашей матери.
Ваша первейшая обязанность относится к ней.
Ваше продолжительное отсутствие является для нее тяжелым испытанием — ваша мать страдает.
— Страдает? — повторил я.
— Ее письмо ничего не говорит…
— Вы забываете, что позволили мне прочитать ее письмо, — перебила мисс Денрос.
— Я чувствую пусть недоговоренное, но явное беспокойство в каждой ее строчке.
Вы знаете так же хорошо, как и я, что для ее беспокойства есть причина.
Осчастливьте ее еще больше, сказав ей, что не грустите о мистрис Ван Брандт.
Могу я это написать от вашего имени и этими словами?
Я почувствовал странное нежелание позволить ей написать в этих выражениях о мистрис Ван Брандт.
Несчастная история любви моего зрелого возраста прежде никогда не была для нас запрещенной темой.
Почему мне показалось, что теперь эта тема запрещенная?
Почему я избегал дать ей прямой ответ?
— У нас впереди много времени, — сказал я.
— Я хочу говорить с вами о вас.
Она приподняла руку в темноте, окружавшей ее, как бы протестуя против вопроса, к которому я вернулся, однако я настойчиво возвращался к нему.
— Если я должен ехать, — продолжал я, — я могу осмелиться сказать вам на прощание то, чего еще не говорил.
Я не могу и не хочу верить, что вы неизлечимо больны.
Я получил, как уже говорил вам, профессию врача.
Я хорошо знаком с некоторыми знаменитейшими врачами в Эдинбурге и Лондоне.
Позвольте мне описать вашу болезнь (насколько я понимаю ее) людям, привыкшим лечить болезни самого сложного нервного свойства, и позвольте мне в письме сообщить вам о результате.
Я ждал ее ответа.
Ни словом, ни знаком не поощряла она меня вступить с ней в переписку.
Я осмелился намекнуть на другую причину, которая могла бы заставить ее получить от меня письмо.
— Во всяком случае, я считаю необходимым написать вам, — продолжал я.
— Вы вполне убеждены, что мне и маленькой Мери предназначено встретиться опять.
Если ваши ожидания сбудутся, вы, конечно, надеетесь, что я сообщу вам об этом?
Опять я ждал.
Она заговорила, но не в ответ на мой вопрос, а только чтобы переменить тему разговора.