Сказав это и больше ничего, я поклонился ему с чрезвычайным уважением и вышел из дома.
Сев на пони у дверей, я посмотрел на среднее окно, как она велела мне.
Окно было отворено, но темные занавеси, старательно задернутые, не пропускали света в комнату.
При шуме копыт пони по шероховатой дороге острова, когда лошадь двинулась, занавеси раздвинулись только на несколько дюймов.
В отверстии между темных занавесок появилась исхудалая, белая рука, слабо махнула в знак последнего прощания и исчезла из моих глаз навсегда.
Занавеси опять задернулись на ее мрачную и одинокую жизнь.
Унылый ветер затянул свою длинную, тихую, печальную песню над струистой водой озера.
Пони заняли места на пароме, который перевозит людей и животных с острова и на остров.
Медленными и правильными ударами весел паромщики перевезли нас на твердую землю и простились.
Я оглянулся на видневшийся в отдалении дом.
Я подумал о ней, терпеливо ожидающей смерти в темной комнате.
Жгучие слезы ослепили меня.
Проводник взял повод моего пони в свою руку.
— Вы нездоровы, сэр, — сказал он, — я буду править пони.
Когда я опять посмотрел на местность, окружавшую меня, мы уже спустились ниже.
Дом и озеро не было видно больше.
Глава XXIV В ТЕНИ СВ. ПАВЛА
Через десять дней я был опять дома — в объятиях моей матери.
Я весьма неохотно оставил ее для путешествия по морю, потому что она была слабого здоровья.
Возвратившись, я с огорчением заметил перемену к худшему, к которой не приготовили меня письма матушки.
Посоветовавшись с нашим доктором и другом, мистером Мек Глю, я узнал, что он также заметил расстройство здоровья матушки, но приписывал его причине легко устранимой — шотландскому климату.
Детство и молодость матушки протекли на южных берегах Англии.
Перемена на суровый, холодный климат была слишком тяжела для женщины ее здоровья и возраста.
По мнению мистера Мек Глю, благоразумнее всего было бы вернуться на юг до осени и провести наступающую зиму в Пензансе или Торквее.
Решившись явиться на таинственное свидание, призывавшее меня в Лондон в конце месяца, я со своей стороны не возражал предложению мистера Мек Глю.
По моему мнению, таким образом я избавлялся от необходимости второй раз расставаться с матушкой — если только она одобрит совет доктора.
Я сказал ей об этом в тот же день.
К моему величайшему удовольствию, она не только согласилась, но даже обрадовалась поездке на юг.
Время года было необыкновенно дождливое даже для Шотландии, и матушка неохотно созналась, что «чувствует влечение» к теплому воздуху и приятному солнцу девонширского берега.
Мы решились путешествовать в нашем спокойном экипаже на почтовых лошадях, разумеется, останавливаясь ночевать в придорожных гостиницах.
В то время, когда не было еще железных дорог, не так то легко было путешествовать больному из Пертшира в Лондон — даже в легком экипаже с упряжкой в четыре лошади.
Рассчитав продолжительность пути со дня нашего отъезда, я увидел, что мы только что успеем приехать в Лондон в последний день месяца.
Я ничего не скажу о тайном беспокойстве, тяготившем мою душу.
К счастью, матушка хорошо выдержала переезд.
Легкий и (как мы тогда думали) быстрый способ путешествия оказал благотворное влияние на ее нервы.
Она спала лучше, чем дома, когда мы останавливались ночевать.
Раза два были задержки в дороге, поэтому мы приехали в Лондон в три часа пополудни в последний день месяца.
Вовремя ли поспел я?
Так, как я понял написанное призраком, то в моем распоряжении оставалось еще несколько часов.
Фраза «в конце месяца» означала, как я понимал ее, последний час последнего дня этого месяца.
Если я стану под «тенью святого Павла» в десять часов, то буду иметь на месте свидания два часа в запасе, прежде чем последний удар часов возвестит начало нового месяца.
В половине десятого я оставил матушку отдыхать после продолжительного путешествия и потихоньку вышел из дома.
Еще не было десяти часов, а я уже стоял на своем посту.
Ночь была прекрасная, светлая, и громадная тень собора ясно обозначала границы, в которых мне приказано было ждать дальнейшего развития событий.
Большие часы на соборе святого Павла пробили десять — и не случилось ничего.
Следующий час тянулся очень медленно.
Я ходил взад и вперед, некоторое время погруженный в свои мысли, а затем следя за постепенным уменьшением числа прохожих по мере того, как надвигалась ночь.
Сити (так называется эта часть города) самая многолюдная в Лондоне днем, но ночью, когда она перестает быть центром торговли, ее суетливое народонаселение исчезает и пустые улицы принимают вид отдаленного и пустынного квартала столицы.
Когда пробило половину одиннадцатого, потом три четверти, потом одиннадцать часов, мостовая становилась все пустыннее и пустыннее.
Теперь я мог считать прохожих по двое и по трое, мог видеть, как места публичных увеселений начинали уже запираться на ночь.