— Я, может быть, ошибаюсь, считая ее моей знакомой.
Но мне хотелось бы удостовериться, прав я или пет.
Не поздно потревожить вашу жилицу сегодня?
К женщине возвратился дар речи.
— Моя жилица не спит и ждет этого дурака, который до сих пор не умеет найти дорогу в Лондоне!
Она подкрепила эти слова, погрозив кулаком сыну, который тотчас вернулся в свое убежище за фалдами моего сюртука.
— С тобой ли деньги? — спросила эта страшная особа, крича на своего прятавшегося наследника через мое плечо.
— Или ты и деньги потерял, дурак?
Мальчик подошел и вложил деньги в руку матери.
Она сосчитала их, явно удостовериваясь глазами, что каждая монета была настоящая серебряная, потом отчасти успокоилась.
— Ступай наверх, — заворчала она, обращаясь к сыну, — и не заставляй эту даму больше ждать.
Она умирает с голоду со своим ребенком, — продолжала женщина, обращаясь ко мне.
— Еда, которую мой мальчик принес им в корзине, будет первой, которую мать отведает сегодня.
Она заложила все, и что она сделает, если вы не поможете ей, уж этого я не могу сказать.
Доктор делает что может, но он сказал мне сегодня, что если не будет у нее лучшей еды, то нет никакой пользы посылать за ним.
Ступайте за мальчиком, и сами посмотрите, та ли это дама, которую вы знаете.
Я слушал эту женщину, все больше убеждаясь, что приехал в ее дом под влиянием обманчивой мечты.
Как было возможно соединить очаровательный предмет обожания моего сердца с жалким рассказом о лишениях, который я сейчас выслушал?
Я остановил мальчика на первой лестничной площадке и приказал ему доложить обо мне просто как о докторе, услышавшем о болезни мистрис Бранд и приехавшем навестить ее.
Мы поднялись на вторую лестничную площадку, а затем и на третью.
Дойдя до самого верха, мальчик постучался в дверь, ближайшую к нам на площадке.
Никто не отвечал.
Он отворил дверь без церемоний и вошел.
Я ждал за дверью, слушая, что за ней говорили.
Дверь осталась полуотворенной.
Если голос «мистрис Бранд» окажется мне незнаком (как я думал), я решился предложить ей деликатно такую помощь, какой мог располагать, и вернуться к моему посту под «тенью св. Павла».
Первый голос, заговоривший с мальчиком, был голос ребенка.
— Я так голодна, Джеми, я так голодна!
— Я вам принес покушать, мисс.
— Поскорее, Джеми, поскорее!
Наступило минутное молчание, а потом я опять услышал голос мальчика:
— Вот ломтик хлеба с маслом, мисс.
А яичко подождите, пока я сварю.
Не торопитесь глотать, подавитесь.
Что такое с вашей мамой?
Вы спите, сударыня?
Я едва мог слышать ответ — голос был так слаб, и он произнес только одно слово:
— Нет!
Мальчик заговорил опять:
— Ободритесь, сударыня.
Доктор ждет за дверью. Он желает видеть вас.
На этот раз я ответа не слыхал.
Мальчик показался мне в дверях.
— Пожалуйте, сэр!
Я ничего не могу добиться от нее.
Не решаться дальше войти в комнату было бы неуместной деликатностью.
Я вошел.
На противоположном конце жалко меблированной спальни, в старом кресле лежало одно из тысячи покинутых существ, умиравших с голода в эту ночь в, большом городе.
Белый носовой платок лежал на ее лице, как бы защищая его от пламени камина.
Она подняла носовой платок, испуганная шумом моих шагов, когда я вошел в комнату.