Я уступил — и не говорил об этом больше.
Каждое слово, произнесенное ею, увеличивало мой восторг к благородному существу, которое я любил и которого лишился.
Какое прибежище оставалось мне?
Только одно. Я мог еще принести себя в жертву для нее.
Как ни горько ненавидел я человека, разлучившего нас, я любил ее так нежно, что был даже способен помочь ему для нее.
Непростительное ослепление!
Я не отрицаю этого, я этого не извиняю — непростительное ослепление!
— Вы простили мне, — сказал я.
— Позвольте мне заслужить ваше прощение.
Быть вашим единственным другом что нибудь да значит.
У вас должны быть планы на будущее время. Скажите мне прямо, как я могу вам помочь.
— Довершите доброе дело, начатое вами, — ответила она с признательностью.
— Помогите мне выздороветь.
Помогите мне собраться с силами, чтобы иметь возможность, как меня обнадежил доктор, прожить еще несколько лет.
— Как вас обнадежил доктор, — повторил я.
— Что это значит?
— Право, не знаю, как вам сказать, — ответила она, — не говоря опять о мистере Ван Брандте.
— Не значит ли говорить о нем все равно, что говорить об его долгах? — спросил я.
— Зачем вам надобно еще колебаться?
Вы знаете, что я готов сделать все, чтобы избавить вас от беспокойства.
Она смотрела на меня с минуту с безмолвной тоской.
— О? Неужели вы думаете, что я допущу вас отдать ваши деньги Ван Брандту? — спросила она, как только смогла заговорить.
— Я, всем обязанная вашей преданности ко мне!
Никогда!
Позвольте мне сказать вам прямо правду.
Он непременно должен освободиться из тюрьмы.
Он должен заплатить своим кредиторам и нашел средство сделать это — с моей помощью.
— С вашей помощью? — воскликнул я.
— Да!
Вот о его делах в двух словах. Некоторое время назад он получил от своего богатого родственника предложение занять хорошее место за границей и дал свое согласие на то, чтобы занять это место.
К несчастью, он только что вернулся рассказать мне о своей удаче, как в тот же день был арестован за долги.
Родственник обещал ему никого не назначать на это место некоторое время — и это время еще не прошло.
Если он станет уплачивать проценты своим кредиторам, они дадут ему свободу, и он думает, что сможет достать денег, если я соглашусь застраховать свою жизнь.
Застраховать ее жизнь!
Сети, расставленные ей, ясно обнаружились в этих словах.
В глазах закона она была женщина незамужняя, совершеннолетняя и во всем сама себе госпожа.
Что же могло помешать ей застраховать свою жизнь, если бы она хотела, застраховать ее так, чтобы дать Ван Брандту прямой интерес в ее смерти?
Зная его, считая его способным ко всякой гнусности, я задрожал при одной мысли о том, что могло бы случиться, если бы я позднее отыскал ее.
Благодаря моему счастливому положению единственный способ защитить ее находился в моих руках.
Я мог предложить негодяю дать взаймы деньги, нужные ему, а он был способен принять мое предложение так же легко, как я мог сделать его.
— Вы, кажется, не одобряете нашу мысль, — сказала она, заметив очевидное неудовольствие, в которое она привела меня.
— Я очень несчастна, мне кажется, я неумышленно расстроила вас во второй раз.
— Вы ошибаетесь, — ответил я.
— Я только сомневаюсь, так ли прост ваш план освободить мистера Ван Брандта от его затруднений, как вы предполагаете.
Известно вам, какое пройдет время, прежде чем вам будет можно занять деньги под ваш страховой полис?
— Я ничего об этом не знаю, — ответила она грустно.
— Позвольте мне спросить совета моих поверенных.
Это люди надежные и опытные, и я уверен, что они могут быть полезны нам.
Как ни осторожно выражался я, ее самолюбие было задето.
— Обещайте, что вы не станете просить меня занять у вас деньги для мистера Ван Брандта, — сказала она, — и я с признательностью приму вашу помощь.