Я мог спокойно обещать это.
Единственная возможность спасти ее заключалась в том, чтобы скрыть от нее то, что я решился теперь сделать.
Я встал, весьма поддерживаемый своей решимостью.
Чем скорее я наведу справки (напомнил я ей), тем скорее разрешатся наши сомнения и затруднения.
Она встала, когда я встал, со слезами на глазах и с румянцем на щеках.
— Поцелуйте меня, — шепнула она, — прежде чем уйдете!
И не обращайте внимания на мои слезы.
Я совершенно счастлива теперь.
Меня трогает только ваша доброта.
Я прижал ее к сердцу с невольной нежностью прощального объятия.
Мне было невозможно скрыть от себя то положение, в которое я поставил себя, — я, так сказать, произнес свой собственный приговор изгнания.
Когда мое вмешательство возвратит свободу недостойному сопернику, могу ли я покориться унизительной необходимости видеть ее в его присутствии, говорить с нею на его глазах?
Эта жертва была свыше сил — и я это знал.
«Последний раз! — думал я, удерживая ее у своего сердца лишнюю минуту.
— Последний раз!»
Девочка бросилась ко мне навстречу с распростертыми объятиями, когда я вышел на площадку.
Мое мужество поддержало меня в разлуке с матерью.
Только когда милое, невинное личико ребенка с любовью прижалось к моему лицу, твердость моя изменила мне.
Говорить я не мог — я молча поставил ее на пол и подождал на нижней площадке, пока был в состоянии выйти на Божий свет.
Глава XXIX СУДЬБА РАЗЛУЧАЕТ НАС
Спустившись на нижний этаж дома, я послал мальчика позвать хозяйку.
Мне надо было еще узнать, в какой тюрьме сидит Ван Брандт, и только ей одной я мог решиться задать этот вопрос.
Ответив мне, женщина по своему растолковала мое желание навестить заключенного.
— Разве деньги, оставленные вами наверху, перешли уже в его жадные руки? — спросила она.
— Будь я так богата, как вы, я не согласилась бы на это.
На вашем месте я не дотронулась бы до него даже щипцами.
Грубое предостережение женщины оказалось полезно мне. Оно пробудило новую мысль в моей голове.
Прежде чем она сказала это, я был так глуп или так озабочен, что не подумал, что совершенно бесполезно унижать себя личным свиданием с Ван Брандтом в тюрьме.
Мне пришло в голову только теперь, что моим поверенным, разумеется, приличнее быть моими представителями в этом деле, — с тем очень важным преимуществом, что они могут скрыть даже от самого Ван Брандта мое участие в этой сделке.
Я тотчас поехал в контору моих поверенных.
Меня принял старший партнер — испытанный друг и советник нашего семейства.
Мои инструкции, весьма естественно, удивили его.
Он должен был немедленно удовлетворить кредитора заключенного моими деньгами, не упоминая о моем имени никому.
А в качестве гарантии за уплату он должен был получить расписку Ван Брандта.
— Я думал, что мне хорошо известны различные способы, посредством которых джентльмен может растрачивать свои деньги, — заметил старший партнер.
— Поздравляю вас, мистер Джермень, с открытием совершенно нового способа опустошать свой кошелек.
Основать газету, стать содержателем театра, держать беговых лошадей, вести игру в Монако — все это прекрасные способы бросаться деньгами.
Но все это не идет в сравнение, сэр, с уплатой долгов Ван Брандта!
Я оставил его и отправился домой.
Служанка, отворившая мне дверь, имела поручение ко мне от моей матери.
Матушка хотела меня видеть, как только я выберу время поговорить с ней.
Я тотчас отправился в гостиную матушки.
— Ну, Джордж? — спросила она, ни одним словом не приготовив меня к тому, что последовало.
— Как ты оставил мистрис Ван Брандт?
Я был совершенно озадачен.
— Кто вам сказал, что я видел мистрис Ван Брандт?
— Друг мой! Твое лицо сказало мне.
Разве я не знаю, как ты смотришь и говоришь, когда у тебя в голове мистрис Ван Брандт?
Сядь возле меня.
Я хочу сказать тебе то, что уже хотела сказать утром, но, право, не знаю, почему у меня не хватило духа.