В этот же самый вечер я написал мистрис Ван Брандт о печальном обстоятельстве, которое стало причиной моего внезапного отъезда, и дал ей знать, что нет никакой необходимости застраховать ее жизнь.
«Мои поверенные (писал я) взялись немедленно устроить дела г на Ван Брандта.
Через несколько часов он будет в состоянии занять место, предложенное ему».
Последние строчки моего письма уверяли ее в моей неизменной любви и умоляли писать мне до ее отъезда из Англии.
Этим все было сделано.
Странно, что в это самое печальное время моей жизни я не чувствовал сильного страдания.
Есть границы, и нравственные, и физические, для нашей способности страдать.
Я могу только одним способом описать мои ощущения во время несчастий, вновь обрушившихся на меня, — я чувствовал себя как человек оглушенный.
На следующий день мы с матушкой отправились в путь к южному берегу Девоншира.
Глава XXX ВЗГЛЯД НАЗАД
Через три дня после того, как мы с матушкой поселились в Торкее, я получил от мистрис Ван Брандт ответ на свое письмо.
После первых фраз (сообщавших мне, что Ван Брандт был освобожден при обстоятельствах, заставлявших мою корреспондентку подозревать жертву с моей стороны) письмо продолжалось в следующих выражениях:
"Новая служба, которую предоставили мистеру Ван Брандту, обеспечивает нам удобства, если не роскошь в жизни.
С того самого времени, как начались мои неприятности, я надеялась вести спокойную жизнь между чужестранцами, от которых можно было скрыть мое фальшивое положение, — не для меня, а для моего ребенка.
Большего счастья, которым наслаждаются некоторые женщины, я не должна и не смею домогаться.
Мы уезжаем за границу завтра рано утром.
Говорить ли мне вам, в какой части Европы будет мое новое местопребывание?
Нет!
Вы, пожалуй, опять мне напишете, и я, пожалуй, отвечу вам.
А единственное жалкое вознаграждение, которым я могу отплатить доброму ангелу моей жизни, состоит в том, чтобы помочь ему забыть меня.
Какое право имею я занимать незаслуженное место в ваших воспоминаниях?
Настанет время, когда вы отдадите ваше сердце женщине достойнее его, чем я.
Позвольте мне исчезнуть из вашей жизни, кроме случайного воспоминания, когда вы иногда будете думать о днях, прошедших навсегда.
У меня тоже будет утешение со своей стороны, когда я стану заглядывать в прошлое.
Я стала лучше с тех пор, как встретилась с вами.
Как долго ни проживу, я всегда буду это помнить.
Да!
Влияние ваше на меня с самого начала оказалось влиянием хорошим.
Положим, что я поступила дурно (в моем положении), что полюбила вас, — и еще хуже, что призналась в этом, — все таки эта любовь была невинна, и усилие обуздать ее было по крайней мере честно.
Но, кроме этого, сердце говорит мне, что я стала лучше от сочувствия, соединившего нас.
Я могу признаться вам, в чем еще не признавалась, — теперь, когда мы разъединены и вряд ли встретимся опять.
Когда я свободно предавалась моим лучшим впечатлениям, они влекли меня к вам. Когда душа моя была спокойна и я была в состоянии молиться от чистого и раскаивающегося сердца, я чувствовала, что какая то невидимая связь притягивала нас все ближе друг к другу.
И странно, что это всегда случалось со мной (как и сны, в которых я видела вас), когда я была в разлуке с Ван Брандтом.
В такие времена, в думах или во сне, всегда мне казалось, что я знала вас короче, чем в то время, когда мы встретились лицом к лицу.
Желала бы знать, есть ли прежняя жизнь и не были ли мы постоянными товарищами в какой нибудь сфере тысячу лет тому назад?
Это пустые догадки!
Пусть для меня будет достаточно помнить, что я стала лучше, познакомившись с вами, — не расспрашивая, как и почему.
Прощайте, мой возлюбленный благодетель, мой единственный друг!
Девочка посылает вам поцелуй, а мать подписывается вашей признательной и любящей М.
Ван Брандт".
Когда я прочел эти строки, они опять напомнили мне довольно странное, как мне тогда казалось, предсказание бабушки Дермоди в дни моего детства.
Вот предсказанная симпатия, духовно соединявшая меня с Мери, осуществлялась с посторонней, с которой я встретился позднее.
Размышляя об этом, как я не подвинулся дальше?
Ни одним шагом дальше?
Ни малейшего подозрения об истине не представлялось моему уму даже теперь.
Следовало ли обвинять в этом мою недальновидность?
Узнал ли бы другой в моем положении то, чего не ведал я?
Я оглядываюсь на цепь событий, прошедших через мой рассказ, и спрашиваю себя: была ли возможность для меня или кого другого узнать ребенка Мери Дермоди в женщине мистрис Ван Брандт?
Осталось ли что нибудь в наших лицах, когда мы встретились у шотландской реки, что напоминало бы нам нашу молодость?
Мы за этот промежуток времени превратились из мальчика и девочки в мужчину и женщину, в нас не осталось следов прежних Джорджа и Мери.