Скрытые друг от друга нашими лицами, мы были также скрыты нашими именами.
Ее мнимое супружество переменило ее фамилию.
Завещание моего отчима переменило мою.
Ее имя было самое распространенное, а мое также ничем не отличалось от обыкновенных мужских имен.
Если вспомнить все случаи, когда мы встречались, разве мы достаточно имели времени, чтобы в ходе разговора узнать друг друга?
Мы встречались всего четыре раза: раз на мосту, раз в Эдинбурге, два раза в Лондоне.
Каждый раз беспокойство и интересы настоящего наполняли ее мысли и мои, вдохновляли ее слова и мои.
Когда же события, сводившие нас, давали нам достаточно времени и спокойствия, чтобы оглянуться на прошедшую жизнь и спокойно сравнить воспоминания нашей юности?
Никогда!
С начала до конца развитие событий увлекало нас все дальше и дальше от случая, который натолкнул бы нас хотя на подозрение истины.
Она могла только думать, когда писала мне, оставляя Англию, и я мог только думать, когда читал ее письмо, что мы встретились первый раз у реки и что наши расходящиеся судьбы наконец разлучили нас навсегда.
Читая ее последнее письмо позднее, озаренный светом жизненного опыта, я теперь примечаю, как вера бабушки Дермоди в чистоту соединяющей нас связи, как родственных душ, оправдалась впоследствии.
Только когда моя неизвестная Мери расставалась с Ван Брандтом, другими словами, когда она превращалась в чистый дух, — тогда она чувствовала мое влияние на нее, как влияние, очищающее ее жизнь, и ее призрак сообщался со мной, очевидно, и вполне сходный с ней.
Со своей стороны, когда я видел ее во сне (как в Шотландии) или чувствовал таинственное предостережение ее присутствия наяву (как на Шетлендских островах)?
Всегда в то время, когда мое сердце нежнее открывалось ей и другим, когда мои мысли были свободнее от горьких сомнений, эгоистических стремлений, унижающих божество внутри нас.
Тогда, и только тогда мое сочувствие к ней было недоступно случайностям и переменам, обманам и искушениям земной жизни.
Глава XXXI
МИСС ДЕНРОС
Поглощенный заботами о здоровье моей матери, я находил в этой священной обязанности свое последнее утешение в несбывшейся надежде жениться на мистрис Ван Брандт.
Постепенно матушка почувствовала благотворное влияние спокойной жизни и мягкого воздуха.
Я слишком хорошо знал, что это может быть только временное улучшение.
Все таки было облегчением видеть ее избавленной от страданий и радостной и счастливой присутствием сына.
Исключая часы, посвященные отдыху, я не отходил от нее.
До сих пор помню я с нежностью, не содержавшейся ни в каких других моих воспоминаниях, книги, которые я ей читал, солнечный уголок на морском берегу, где я сидел с ней, карточные игры, в которые я с ней играл, пустую болтовню, забавлявшую ее, когда у ней недоставало сил заняться чем нибудь другим.
Эти мои драгоценные воспоминания, эти все мои действия я чаще всего буду любить вспоминать, когда тени смерти станут смыкаться надо мной.
В те часы, когда я оставался один, мои мысли, занятые по большей части прошлыми событиями, не раз обращались к Шетлендским островам и мисс Денрос.
Сомнение, преследовавшее меня относительно того, что действительно скрывала вуаль, уже не сопровождалось чувством ужаса, когда приходило на ум.
Чем яснее мои последние воспоминания о мисс Денрос напоминали о ее телесном недуге, тем больше представлялась мне благородная натура этой женщины, достойной моего уважения.
Первый раз после моего отъезда с Шетлендских островов почувствовал я искушение ослушаться запрещения, наложенного ее отцом на меня при расставании.
Когда я подумал опять о тайном поцелуе в памятную ночь; когда я припомнил тонкую, белую руку, махавшую мне сквозь темные занавеси на прощание в последний раз, и когда к этим воспоминаниям примешалось то, что подозревала моя мать и что мистрис Ван Брандт видела во сне, — желание найти способ уверить мисс Денрос, что она все еще занимает особое место в моей памяти и в моем сердце, стало так сильно, что ни один смертный не мог бы устоять против него.
Я обязался честью не возвращаться на Шетлендские острова и не писать.
Как связаться с ней тайным образом или каким нибудь другим способом, было постоянным вопросом в душе моей по мере того, как время шло.
Я желал только намека, чтобы узнать, как мне поступить, — и, по иронии обстоятельств, намек этот подала мне матушка.
Мы все еще иногда говорили о мистрис Ван Брандт.
Наблюдая за мной в то время, когда мы находились в обществе знакомых в Торкее, матушка ясно примечала, что никакая другая женщина, как бы ни была она прелестна, не могла занять в моем сердце место женщины, которой я лишился.
Видя только одну возможность сделать меня счастливым, она не отказалась от мысли женить меня на мистрис Ван Брандт.
Когда женщина призналась, что любит человека (так матушка выражала свое мнение), то этот человек сам будет виноват, каковы бы ни были препятствия, если она не станет его женой.
Возвращаясь к этому вопросу различными способами, она однажды заговорила со мной вот о чем:
— Счастье находиться здесь с тобой, Джордж, портит для меня одно обстоятельство.
Я мешаю тебе видеться с мистрис Ван Брандт.
— Вы забываете, — сказал я, — что она уехала из Англии, не сказав мне, где я могу найти ее.
— Если бы тебе не мешала твоя мать, дружок, ты мог бы легко отыскать ее.
Не можешь ли ты написать к ней?
Не перетолковывай в другую сторону причин, побуждающих меня говорить тебе об этом, Джордж.
Если бы я имела надежду, что ты забудешь ее, если бы я видела, что ты хоть сколько нибудь увлекся очаровательными женщинами, которых мы встречаем здесь, — я сказала бы, что нам не следует ни говорить, ни думать о мистрис Ван Брандт.
Но, дружок мой, твое сердце закрыто для всех женщин, кроме одной.
Будь счастлив, по своему, и дай мне увидеть твое счастье, прежде чем я умру.
Негодяй, которому эта бедная женщина принесла в жертву свою жизнь, рано или поздно дурно поступит с ней или бросит ее — и тогда она должна обратиться к тебе.
Не заставляй мистрис Ван Брандт думать, что ты смирился с потерей ее.
Чем решительнее ты будешь побеждать ее совестливость, тем больше она будет любить тебя и восхищаться тобой втайне.