Когда я это услышал, мне показалось вполне возможным, что портрет в медальоне изображает это отсутствующее лицо.
Я выслал сиделку из комнаты и взял за руку больную.
Полагаясь отчасти на ее удивительное мужество и душевную силу, а отчасти на доверие, которое она испытывала ко мне как к старому другу и советнику, я заговорил о словах, которые вырывались у нее в лихорадочном состоянии, а потом сказал:
— Вы знаете, что всякая ваша тайна сохранится у меня.
Скажите мне, не ожидаете ли вы от Джорджа какой нибудь вещицы на память?
Это был риск.
Черная вуаль, которую она всегда носит, была опущена на ее лице.
Ничего не могу сказать о том действии, которое я произвел на нее, кроме учащения пульса и слабого движения руки, лежавшей в моей под шелковым одеялом.
Сначала она не сказала ничего.
Рука ее вдруг из холодной стала горячей и сжала мою руку.
Дыхание ее стало тяжелым.
Она с трудом заговорила со мной.
Она не сказала мне ничего, а только задала вопрос.
— Он здесь? — спросила она.
— Здесь нет никого, кроме меня, — ответил я.
— Есть письмо?
— Нет, — сказал я.
Она молчала некоторое время.
Рука ее вновь стала холодной, пальцы, сжимавшие мою руку, разжались.
Она заговорила опять:
— Говорите скорее, доктор!
Что бы это ни было, дайте мне, пока я не умерла.
Я решился на риск, раскрыл медальон и вложил ей в руку.
Как мне показалось, она сначала не хотела на него взглянуть.
Она сказала:
— Поверните меня на постели лицом к стене.
Я повиновался.
Спиной ко мне, она подняла свою вуаль, и потом (я так думаю) взглянула на портрет.
Продолжительный тихий крик, не печальный, а крик восторга и восхищения, вырвался у нее.
Я слышал, что она поцеловала портрет.
Привыкший в моей профессии к печальным зрелищам и звукам, я не помню, чтобы когда нибудь потерял свое самообладание до такой степени.
Я принужден был отойти к окну.
Едва ли прошла минута, как я снова уже находился у кровати.
Вуаль опять закрывала ее лицо.
Ее голос опять ослабел. Я мог только слышать, что она говорила, наклонившись к ней и приложив ухо к ее губам.
— Наденьте мне на шею, — шепнула она.
Я застегнул цепочку на ее шее.
Она хотела поднести к ней руку, но у нее на это не хватило сил.
— Помогите мне спрятать, — сказала она.
Я водил ее рукой.
Она спрятала медальон на груди под белой блузой, которая была на ней в этот день.
Дыхание ее становилось все тяжелее.
Я приподнял ее на изголовье.
Изголовье было не очень высоким.
Я положил ее голову на свое плечо и немножко приподнял вуаль.
Она опять заговорила, почувствовав минутное облегчение.
— Обещайте мне, — сказала она, — что чужие руки не коснутся меня.
Обещайте похоронить меня так, как я теперь.
Я дал ей обещание.
Ее ослабевшее дыхание участилось.