Его мать была одним из самых старых и дорогих моих друзей, а он наследовал многие из ее привлекательных и милых качеств.
Надеюсь, вы не находите болезнь его настолько опасной, чтобы она требовала присмотра?
— Конечно, нет пока, — ответил доктор.
— Болезни мозга еще нет, следовательно, нет и причины содержать его под присмотром.
Это случай сомнительный и трудный.
Пусть надежный человек наблюдает за ним тайком и не перечит ему ни в чем, насколько возможно.
Малейшая безделица может возбудить его подозрение, а если это случится, мы потеряем над ним всякую власть.
— Вы не думаете, что он уже подозревает нас, доктор?
— Надеюсь, что нет.
Я видел, что он раза два взглянул на меня довольно странно — и вот уже давно вышел из комнаты.
Услышав это, я не стал ждать больше.
Я вернулся в гостиную (через коридор) и занял свое место за столом.
Негодование, которое я чувствовал, мне кажется, довольно естественно при подобных обстоятельствах, сделало из меня первый раз в жизни хорошего актера.
Я придумал необходимый предлог для своего продолжительного отступления и принял участие в разговоре, строго наблюдая за каждым своим словом, но не обнаруживая никакой сдержанности.
Что такое сны мистрис Ван Брандт, что такое призрачные появления ее, виденные мной?
Галлюцинации, потихоньку увеличивавшиеся с годами?
Галлюцинации, ведущие меня медленно и постепенно все ближе и ближе к помешательству?
Это подозрение в помешательстве так рассердило меня на добрых друзей, старавшихся спасти мой рассудок?
Не ужас ли помешательства заставляет меня бежать из гостиницы, как преступника, вырвавшегося из тюрьмы?
Эти вопросы мучили меня в ночном одиночестве.
Моя постель стала для меня местом нестерпимой пытки.
Я встаю, одеваюсь, жду рассвета и смотрю в открытое окно на улицу.
Летние ночи коротки.
Серый рассвет является мне как освобождение, блеск великолепного солнечного восхода еще раз веселит мою душу.
Зачем буду я ждать в комнате, еще заполненной моими страшными ночными сомнениями?
Я беру свой дорожный мешок, я оставляю мои письма на столе гостиной и спускаюсь с лестницы к наружной двери.
Швейцар дремлет на стуле.
Он просыпается, когда я прохожу мимо него, и (да поможет мне Господь!) у него на лице выражается сомнение, не сумасшедший ли я.
— Уже оставляете нас, сэр? — говорит он, смотря па мешок в моей руке.
Сумасшедший я или в полном рассудке, а ответ у меня готов.
Я говорю ему, что уезжаю на день за город, а чтобы подольше побыть на воздухе, должен ехать рано.
Швейцар все же не спускает с меня глаз.
Он спрашивает, не позвать ли кого, чтобы донести мой мешок.
Я не позволяю никого будить.
Он спрашивает, не оставлю ли я какого нибудь поручения к моему другу.
Я уведомляю его, что оставил письма наверху к сэру Джемсу и хозяину гостиницы.
После этого он отодвигает запоры и отворяет дверь.
До последней минуты по лицу его видно, что он считает меня сумасшедшим.
Прав он или не прав?
Кто может отвечать за себя?
Как могу я ответить?
Глава XXXIII
ПОСЛЕДНИЙ ВЗГЛЯД НА ОЗЕРО ЗЕЛЕНЫХ ВОД
Душа поя пробудилась, когда я шел по светлым, пустынным улицам и дышал свежим утренним воздухом.
Идя на восток по большому городу, я остановился у первой конторы, мимо которой проходил, и занял место в дилижансе, отходившем рано утром в Ипсвич.
Оттуда я на почтовых лошадях доехал до города, ближайшего к озеру Зеленых Вод.
Прогулка в несколько миль прохладным вечером привела меня, по хорошо знакомым проселочным дорогам, в наш старый дом.
В последних лучах заходящего солнца взглянул я на знакомый ряд окон и увидел, что ставни все заперты.
Ни одного живого существа не было видно нигде.
Даже собаки не залаяли, когда я позвонил в большой колокольчик у дверей.