Дом был пуст и заперт.
После долгого ожидания я услышал тяжелые шаги в передней.
Какой то старик отпер дверь.
Как он ни изменился, я сейчас же узнал в нем одного из наших бывших арендаторов.
К изумлению старика, я назвал его по имени.
Он, со своей стороны, усиленно старался узнать меня, и, очевидно, старался напрасно.
Без сомнения, я гораздо больше изменился, нежели он, — я был вынужден назвать себя.
Сморщенное лицо бедняги медленно и робко просияло улыбкой, как будто он был и не способен, и боялся позволить себе такую непривычную роскошь.
Сильно смутившись, он приветствовал меня как хозяина, вернувшегося домой, как будто дом был мой.
Проведя меня в маленькую заднюю комнату, в которой он жил, старик предложил мне все, что у него было, — окорок и яйца на ужин и стакан домашнего пива.
Он, очевидно, с трудом понял, когда я сообщил ему, что единственной целью моего посещения было еще раз взглянуть на знакомые места около моего старого дома.
Но он охотно предложил мне свои услуги и вызвался, если я желаю, предоставить мне ночлег.
Дом был заперт, и слуги распущены уже более года.
Страсть к скачкам, вспыхнувшая под старость, разорила богатого купца, нанявшего наш дом во время наших семейных неприятностей.
Он уехал за границу с женой жить на небольшой доход, оставшийся от его состояния, и оставил дом и земли в таком запущении, что ни один новый арендатор не нашелся, чтобы снять их.
Мой теперешний старый приятель был приглашен смотреть за домом.
А коттедж Дермоди был пуст, как наш дом.
Я мог посмотреть его, если бы захотел.
Старик достал ключ от дома из связки других ключей и надел свою старую шляпу на голову готовый провожать меня везде, куда я захочу идти.
Я не хотел беспокоить его просьбой проводить меня или устраивать мне ночлег в пустом доме.
Ночь была прекрасная, всходила луна.
Я поужинал, я отдохнул.
Когда увижу все то, что хотел увидеть, я смогу легко дойти пешком до города и переночевать в гостинице.
Взяв ключ, я один отправился в коттедж Дермоди.
Опять шел я по лесистым тропинкам, по которым когда то так весело гулял с моей маленькой Мери.
На каждом шагу я видел то, что напоминало мне о ней.
Вот старая скамья, на которой мы сиживали вместе под тенью старого кедрового дерева и дали обет в верности друг другу до конца нашей жизни.
Там — прозрачный источник, из которого мы пили, когда, бывало, уставали и чувствовали жажду в жаркие летние дни, еще журчал так же весело, как прежде, пробираясь к озеру.
Слушая приятное журчание ручья, я почти ожидал увидеть Мери, в ее простеньком белом платьице и соломенной шляпке, напевающую под музыку ручейка и освежающую свой букет полевых цветов в холодной воде.
Еще несколько шагов, и я дошел до прогалины в лесу и остановился на маленьком мысу, на возвышенности, с которой открывался прелестнейший вид на озеро Зеленых Вод.
Деревянная платформа была сделана для купанья хороших пловцов, которые не боялись погрузиться в глубокую воду.
Я стал на платформу осмотрелся вокруг.
Деревья, окаймлявшие берега с каждой стороны, напевали свою нежную лесную музыку в ночном воздухе, лунное сияние дрожало на струистой воде.
По правую руку я мог видеть старый, деревянный навес, в котором когда то стояла моя лодка, в то время, когда Мери каталась со мною по озеру и вышила зеленый флаг.
По левую руку был деревянный частокол, шедший по изгибам извилистой бухты, а за ним возвышались темные аркады Приманки диких уток, теперь никому не нужной и развалившейся.
При ярком лунном свете я мог видеть то самое место, на котором мы с Мери стояли и смотрели на ловлю уток.
В то отверстие в частоколе, в котором показывалась собака по сигналу Дермоди, теперь пробежала водяная крыса, словно маленькая черная тень на блестящем грунте, и исчезла в водах озера.
Куда бы я ни посмотрел, счастливое прошлое время напоминало о себе насмешливо и голоса прошлого слышались отовсюду с тяжелым упреком: «Смотри, какова была когда то твоя жизнь!
Стоит ли теперь жить твоей настоящей жизнью?»
Я поднял камень и бросил его в озеро.
Я смотрел на круги, разбегавшиеся вокруг того места, где камень погрузился в воду.
Я спрашивал себя, пробовал ли когда нибудь утопиться такой опытный пловец, как я, и так ли твердо решился он умереть, что мог устоять от искушения воспользоваться своим искусством, чтобы не пойти ко дну.
Что то в самом озере или нечто в соединении с мыслью, которую озеро вложило в мою голову, возмутило меня.
Я вдруг повернулся спиной к красивому виду и пошел по лесной тропинке, которая вела в домик управляющего.
Отворив дверь своим ключом, я ощупью пробрался в хорошо знакомую гостиную и, отворив ставни, впустил в комнату лунный свет.
С тяжелым сердцем осмотрелся я вокруг.
Старая мебель, оставленная, может быть, в одном или двух местах, предъявляла свое безмолвное право на мое знакомство в каждой части комнаты.
Нежный лунный свет струился искоса в тот угол, в котором мы с Мери, бывало, приютимся, пока бабушка Дермоди у окна читает свои мистические книги.
В темноте противоположного угла я различил кресло из резного дуба с высокой спинкой, на котором Сивилла этого коттеджа сидела в тот достопамятный день, когда предсказала нам нашу наступающую разлуку и дала нам свое благословение в последний раз.
Потом, осматривая стены комнаты, я узнавал старых друзей, где бы ни останавливались мои глаза, — ярко раскрашенные гравюры, картины в рамках, вышитые шерстями, которые мы считали удивительными произведениями искусства, старое зеркало, к которому я поднимал Мери, когда ей хотелось «посмотреть на свое лицо в зеркале».