Говорили.
– В таком случае я знаю, кто вам говорил.
Вам говорил Персицкий, тот Персицкий, который на глазах у всей Москвы пользуется аппаратом редакции, чтобы давать материал в Ленинград.
– Паша! – сказал секретарь тихо. – Позовите Персицкого.
«Суд и быт» индифферентно сидел на подоконнике.
Позади него виднелся сад, в котором возились птицы и городошники.
Тяжбу «Суда и быта» с Персицким, Персицкого с редакцией и редакции с «Судом и бытом» разбирали долго. Пришли сотрудники из разных отделов и образовали кружок. Теперь велась дуэль непосредственно между «Судом и бытом» и Персицким. Когда конфликт стал чрезмерно острым, секретарь прекратил его ловким приемом: выкинул шахматы и вместо них поставил реабилитировавшийся «Суд и быт».
Персицкому было сделано предупреждение.
Наступило самое горячее редакционное время – пять часов.
Над разогревшимися пишущими машинками курился дымок.
Сотрудники диктовали противными от спешки голосами.
Старшая машинистка кричала на негодяев, незаметно подкидывавших свои материалы вне очереди.
По коридору ходил редакционный поэт в стиле: Слушай, земля, Просыпаются реки, Из шахт, От пашен, Станков, От каждой Маленькой Библиотеки Стоустый слышится рев…
Он ухаживал за машинисткой, скромные бедра которой развязывали его поэтические чувства.
Он уводил ее в конец коридора и у окна, между месткомом и женской уборной, говорил слова любви, на которые девушка отвечала:
– У меня сегодня сверхурочная работа, и я очень занята.
Это значило, что она любит другого. Тогда поэт уходил домой и писал стихи для души. Меня манит твой взгляд туманный, Кавказ сияет предо мной. Твой рот, твой стан благоуханный… О я, погубленный тобой…
Поэт путался под ногами и ко всем знакомым обращался с поразительно однообразной просьбой:
– Дайте десять копеек на трамвай.
За этой суммой он забрел в отдел рабкоров.
Потолкавшись среди столов, за которыми работали читчики, и потрогав руками кипы корреспонденций, поэт возобновил свои попытки.
Читчики, самые суровые в редакции люди (их сделала такими необходимость прочитывать по сто писем в день, вычерченных руками, знакомыми больше с топором, малярной кистью или тачкой, нежели с пером), – молчали.
Поэт побывал в экспедиции и в конце концов перекочевал в контору.
Но там он не только не получил восьми копеек, а даже подвергся нападению со стороны комсомольца Авдотьева. Поэту было предложено вступить в кружок автомобилистов. Предполагалось собрать деньги, купить старый автомобиль с «кладбища», отремонтировать его под руководством редакционного шофера и затем основательно, на практике изучить автомобильное дело.
Влюбленную душу поэта заволокло парами бензина.
Он сделал два шага в сторону и, взяв третью скорость, скрылся с глаз.
Авдотьев нисколько не был обескуражен.
Он верил в торжество автомобильной идеи.
В секретариате он повел борьбу тихой сапой. Это и помешало секретарю докончить чтение передовой статьи.
– Слушай, Александр Иосифович. Ты подожди, дело серьезное, – сказал Авдотьев, садясь на секретарский стол, – у нас образовался автомобильный клуб. Автомобиля еще нет, но мы хотим его купить.
Редакция не даст нам взаймы рублей пятьсот на восемь месяцев?
– Можешь не сомневаться.
– Что?
Ты думаешь, мертвое дело?
– Не думаю, а знаю.
Сколько уже у вас в кружке членов?
– Уже очень много.
Кружок пока что состоял из одного организатора, но Авдотьев не распространялся об этом.
– За пятьсот рублей мы покупаем на «кладбище» машину.
Егоров уже высмотрел.
Ремонт, он говорит, будет стоить не больше пятисот.
Всего тысяча.
Вот я и думаю набрать двадцать человек, по полсотни на каждого.
Зато будет замечательно.
Научимся управлять машиной.
Егоров будет шефом. И через три месяца, к августу, мы все умеем ездить, есть машина, и каждый по очереди едет куда ему угодно. Можно даже будет целое путешествие совершить!.. Да ты не кривись. Дело совершенно реальное.
– А пятьсот рублей на покупку?
– Даст касса взаимопомощи под проценты.
Выплатим.
Так что ж, записывать тебя?