Потом Кислярский зашел в кондитерскую ССПО, бывшую «Бонбон де Варсови», выкушал стакан кофе и съел слоеный пирожок.
Пора было идти каяться.
Председатель биржевого комитета вступил в приемную губпрокуратуры.
Там было пусто.
Кислярский подошел к двери, на которой было написано:
«Губернский прокурор», и вежливо постучал.
– Можно! – ответил хорошо знакомый Кислярскому голос прокурора.
Кислярский вошел и в изумлении остановился.
Его яйцевидный животик сразу же опал и сморщился, как финик.
То, что он увидел, было полной для него неожиданностью.
Письменный стол, за которым сидел прокурор, окружали члены могучей организации «Меча и орала».
Судя по их жестам и плаксивым голосам, они сознавались во всем.
– Вот он, – воскликнул Дядьев, – самый главный, октябрист.
– Во-первых, – сказал Кислярский, ставя на пол допровскую корзинку и приближаясь к столу, – во-первых, я не октябрист. Затем я всегда сочувствовал советской власти, а в-третьих – главный это не я, а товарищ Чарушников, адрес которого…
– Красноармейская! – закричал Дядьев.
– Номер три! – хором сообщили Владя и Никеша.
– Во двор и налево, – добавил Виктор Михайлович, – я могу показать.
Через двадцать минут привезли Чарушникова, который прежде всего заявил, что никого из присутствующих в кабинете никогда в жизни не видел. Вслед за этим, не сделав никакого перерыва, Чарушников донес на Елену Станиславовну, Ипполита Матвеевича и его загадочного спутника.
Только в камере, переменив белье и растянувшись на допровской корзинке, председатель биржевого комитета почувствовал себя легко и спокойно. По делу пустой, как видно, организации «Меча и орала» шло следствие. Единственно важным лицом прокурор считал скрывшегося Воробьянинова, который несомненно имел связи с парижской эмиграцией.
Мадам Грицацуева-Бендер за время кризиса успела запастись пищевыми продуктами и товаром для своей лавчонки, по меньшей мере, на четыре месяца.
Успокоившись, она снова загрустила о молодом супруге, томящемся на заседаниях Малого Совнаркома.
Визит к гадалке не внес успокоения.
Елена Станиславовна, встревоженная исчезновением всего старгородского ареопага, метала карты с возмутительной небрежностью.
Карты возвещали то конец мира, то прибавку к жалованью, то свидание с мужем в казенном доме и в присутствии недоброжелателя – пикового короля.
Да и само гадание кончилось как-то странно.
Пришли агенты – пиковые короли – и увели прорицательницу в казенный дом – к прокурору.
Оставшись наедине с попугаем, вдовица в смятении собралась было уходить, как вдруг попугай ударил клювом о клетку и первый раз в жизни заговорил человечьим голосом.
– Дожились! – сказал он сардонически и выдернул из подмышки перышко.
Мадам Грицацуева-Бендер в страхе кинулась к дверям.
Вдогонку ей полилась горячая сбивчивая речь.
Древняя птица была так поражена визитом агентов и уводом хозяйки в казенный дом, что начала выкрикивать все знакомые ей слова.
Наибольшее место в ее репертуаре занимал Виктор Михайлович Полесов.
– При наличии отсутствия, – раздраженно сказала птица.
И, перевернувшись на жердочке вниз головой, подмигнула глазом застывшей у двери вдове, как бы говоря:
«Ну, как вам это понравится, вдовица?»
– Мать моя! – простонала вдовица.
– В каком полку служили? – спросил попугай голосом Бендера. – Кр-р-р-р-рах!..
Европа нам поможет.
После бегства вдовы попугай оправил на себе манишку и сказал те слова, которые у него безуспешно пытались вырвать люди в течение тридцати лет:
– Попка дурак.
Вдова бежала по улице и голосила.
А дома ее ждал вертлявый старичок.
Это был Варфоломеич, похудевший после смерти бабушки.
– По объявлению, – сказал Варфоломеич, – два часа жду, барышня.
Тяжелое копыто предчувствия ударило Грицацуеву в сердце.
– Ох! – запела вдова. – Истомилась душенька.
– От вас, кажется, ушел гражданин Бендер?
Вы объявление давали?
Вдова упала на мешки с мукой.
– Какие у вас организмы слабые, – сладко сказал Варфоломеич, – я бы хотел спервоначалу насчет вознаграждения уяснить себе…