Конца ждать недолго.
Вооружись терпением и, помолясь Богу, продай мой диагоналевый студенческий мундир.
И не такие еще придется нести расходы.
Будь готова ко всему.
Дороговизна в Ростове ужасная.
За нумер в гостинице уплатил 2р. 25 коп.
До Баку денег хватит.
Оттуда, в случае удачи, телеграфирую.
Погоды здесь жаркие.
Пальто ношу на руке.
В номере боюсь оставить – того и гляди украдут.
Народ здесь бедовый.
Не нравится мне город Ростов.
По количеству народонаселения и по своему географическому положению он значительно уступает Харькову.
Но ничего, матушка.
Бог даст, и в Москву вместе съездим.
Посмотришь тогда – совсем западно-европейский город.
А потом заживем в Самаре – возле своего заводика.
Не приехал ли назад Воробьянинов?
Где-то он теперь рыщет?
Столуется ли еще Евстигнеев?
Как моя ряса после чистки?
Во всех знакомых поддерживай уверенность, будто я нахожусь в Воронеже у одра тетеньки.
Гуленьке напиши то же.
Да!
Совсем было позабыл рассказать тебе про страшный случай, происшедший со мной сегодня.
Любуясь тихим Доном, стоял я у моста и возмечтал о нашем будущем достатке.
Тут поднялся ветер и унес в реку картузик брата твоего, булочника. Только я его и видел.
Пришлось пойти на новый расход – купить английский кепи за 2 руб. 30 коп.
Брату твоему, булочнику, ничего о случившемся не рассказывай.
Убеди его, что я в Воронеже.
Плохо вот с бельем приходится.
Вечером стираю, а если не высыхает, утром надеваю влажное.
При теперешней жаре это даже приятно.
Целую тебя и обнимаю.
Твой вечно муж Федя.
Глава XXX
Курочка и тихоокеанский петушок
Репортер Персицкий деятельно готовился к двухсотлетнему юбилею великого математика Исаака Ньютона. – Ньютона я беру на себя. Дайте только место, – заявил он. – Так вы, Персицкий, смотрите, – предостерегал секретарь, – обслужите Ньютона по-человечески. – Не беспокойтесь. Все будет в порядке. – Чтоб не случилось, как с Ломоносовым. В «Красном лекаре» была помещена ломоносовская праправнучка-пионерка, а у нас… – Я тут ни при чем. Надо было вам поручать такое ответственное дело рыжему Иванову! Пеняйте сами на себя. – Что же вы принесете? – Как что? Статья из Главнауки, у меня там связи не такие, как у Иванова. Биографию возьмем из Брокгауза. Но портрет будет замечательный. Все кинутся за портретом в тот же Брокгауз, а у меня будет нечто пооригинальнее. В «Международной книге» я высмотрел такую гравюрку!.. Только нужен аванс!.. Ну, иду за Ньютоном! – А снимать Ньютона не будем? – спросил фотограф, появившийся к концу разговора. Персицкий сделал знак предостережения, означавший: спокойствие, смотрите все, что я сейчас сделаю. Весь секретариат насторожился. – Как? Вы до сих пор еще не сняли Ньютона?! – накинулся Персицкий на фотографа. Фотограф на всякий случай стал отбрехиваться. – Попробуйте вы его поймать, – гордо сказал он. – Хороший фотограф поймал бы! – закричал Персицкий. – Так что же, надо снимать или не надо? – Конечно, надо! Поспешите! Там, наверное, сидят уже из всех редакций! Фотограф взвалил на плечи аппарат и гремящий штатив. – Он сейчас в «Госшвеймашине». Не забудьте – Ньютон, Исаак, отчества не помню. Снимите к юбилею. И пожалуйста – не за работой. Все у вас сидят за столом и читают бумажки. На ходу снимайте. Или в кругу семьи. – Когда мне дадут заграничные пластинки, тогда и на ходу буду снимать. Ну, я пошел. – Спешите! Уже шестой час! Фотограф ушел снимать великого математика к его двухсотлетнему юбилею, а сотрудники стали заливаться на разные голоса.
В разгар веселья вошел Степа из «Науки и жизни».
За ним плелась тучная гражданка.
– Слушайте, Персицкий! – сказал Степа. – К вам вот гражданка по делу пришла.
Идите сюда, гражданка, этот товарищ вам все объяснит.
Степа, посмеиваясь, убежал.
– Ну? – спросил Персицкий. – Что скажете?
Мадам Грицацуева возвела на репортера томные глаза и молча сунула ему бумажку.
– Так, – сказал Персицкий, – … попал под лошадь… отделался легким испугом… В чем же дело?
– Адрес, – просительно молвила вдова, – нельзя ли адрес узнать?
– Чей адрес?
– О.