– Послушайте, – сказал вдруг великий комбинатор, – как вас звали в детстве?
– А зачем вам?
– Да так! Не знаю, как вас называть.
Воробьяниновым звать вас надоело, а Ипполитом Матвеевичем слишком кисло.
Как же вас звали?
Ипа?
– Киса, – ответил Ипполит Матвеевич, усмехаясь.
– Конгениально!
Так вот что, Киса, посмотрите, пожалуйста, что у меня на спине.
Болит между лопатками.
Остап стянул через голову рубашку «ковбой».
Перед Кисой Воробьяниновым открылась обширная спина захолустного Антиноя – спина очаровательной формы, но несколько грязноватая.
– Ого, – сказал Ипполит Матвеевич, – краснота какая-то.
Между лопатками великого комбинатора лиловели и переливались нефтяной радугой синяки странных очертаний.
– Честное слово, цифра восемь! – воскликнул Воробьянинов. – Первый раз вижу такой синяк.
– А другой цифры нет? – спокойно спросил Остап.
– Как будто бы буква Р.
– Вопросов больше не имею.
Все понятно.
Проклятая ручка!
Видите, Киса, как я страдаю, каким опасностям я подвергаюсь из-за ваших стульев.
Эти арифметические знаки нанесены мне большой самопадающей ручкой с пером № 86.
Нужно вам заметить, что проклятая ручка упала на мою спину в ту самую минуту, когда я погрузил руки во внутренность редакторского стула. – А я тоже… Я тоже пострадал! – поспешно вставил Киса. – Это когда же? Когда вы кобелировали за чужой женой? Насколько мне помнится, этот запоздалый кобеляж закончился для вас не совсем удачно! Или, может быть, во время дуэли с оскорбленным Колей? – Нет-с, простите, повреждения я получил на работе-с! – Ах! Это когда мы по стратегическим соображениям отступали из театра Колумба? – Да, да… Когда за нами гнался сторож… – Значит, вы считаете героизмом свое падение с забора? – Я ударился коленной чашечкой о мостовую. – Не беспокойтесь! При теперешнем строительном размахе ее скоро отремонтируют. Ипполит Матвеевич проворно завернул левую штанину и в недоумении остановился. На желтом колене не было никаких повреждений. – Как нехорошо лгать в таком юном возрасте, – с грустью сказал Остап, – придется, Киса, поставить вам четверку за поведение и вызвать родителей!.. И ничего-то вы толком не умеете. Почему нам пришлось бежать из театра? Из-за вас! Черт вас дернул стоять на цинке, как часовой, не двигаясь с места.
Это, конечно, вы делали для того, чтобы привлечь всеобщее внимание.
А изнуренковский стул кто изгадил так, что мне пришлось потом за вас отдуваться?
Об аукционе я уж и не говорю.
Нашли время для кобеляжа!
В вашем возрасте кобелировать просто вредно!
Берегите свое здоровье!..
То ли дело я!
За мною – стул вдовицы!
За мною – два щукинских!
Изнуренковский стул в конечном итоге сделал я!
В редакцию и к Ляпису я ходил!
И только один-единственный стул вы довели до победного конца, да и то при помощи нашего священного врага – архиепископа!..
Ипполит Матвеевич виновато спустил штанину на место. Великий комбинатор принялся развивать дальнейшие планы. Неслышно ступая по комнате босыми ногами, технический директор вразумлял покорного Кису.
Стул, исчезнувший в товарном дворе Октябрьского вокзала, по-прежнему оставался темным пятном на сверкающем плане концессионных работ.
Четыре стула в театре Колумба представляли верную добычу. Но театр уезжал в поездку по Волге с тиражным пароходом «Скрябин» и сегодня показывал премьеру «Женитьбы» последним спектаклем сезона.
Нужно было решить – оставаться ли в Москве для розысков пропавшего в просторах Каланчевской площади стула или выехать вместе с труппой в гастрольное турне.
Остап склонялся к последнему.
– А то, может быть, разделимся? – спросил Остап. – Я поеду с театром, а вы оставайтесь и проследите за стулом в товарном дворе.
Но Киса так трусливо моргал седыми ресницами, что Остап не стал продолжать.
– Из двух зайцев, – сказал он, – выбирают того, который пожирнее.
Поедем вместе.
Но расходы будут велики.
Нужны будут деньги.
У меня осталось шестьдесят рублей.
У вас сколько?
Ах, я и забыл!
В ваши годы девичья любовь так дорого стоит!..