– Сам ты пролетарий!
Сказано тебе – предводитель.
Разговор с умным дворником, слабо разбиравшимся в классовой структуре общества, продолжался бы еще бог знает сколько времени, если бы молодой человек не взялся за дело решительно.
– Вот что, дедушка, – молвил он, – неплохо бы вина выпить.
– Ну, угости.
На час оба исчезли, а когда вернулись назад, дворник был уже вернейшим другом молодого человека.
– Так я у тебя переночую, – говорил он.
– По мне хоть всю жизнь живи, раз хороший человек.
Добившись так быстро своей цели, гость проворно спустился в дворницкую, снял апельсиновые штиблеты и растянулся на скамейке, обдумывая план действий на завтра.
Звали молодого человека – Остап Бендер.
Из своей биографии он обычно сообщал только одну подробность:
«Мой папа, – говорил он, – был турецко-подданный».
Сын турецко-подданного за свою жизнь переменил много занятий.
Живость характера, мешавшая ему посвятить себя какому-нибудь одному делу, постоянно кидала его в разные концы страны и теперь привела в Старгород без носков, без ключа, без квартиры и без денег.
Лежа в теплой до вонючести дворницкой, Остап Бендер отшлифовывал в мыслях два возможных варианта своей карьеры.
Можно было сделаться многоженцем и спокойно переезжать из города в город, таская за собой новый чемодан с захваченными у дежурной жены ценными вещами. А можно было еще завтра же пойти в Стардеткомиссию и предложить им взять на себя распространение еще не написанной, но гениально задуманной картины
«Большевики пишут письмо Чемберлену», по популярной картине художника Репина –
«Запорожцы пишут письмо султану».
В случав удачи этот вариант мог бы принести рублей четыреста.
Оба варианта были задуманы Остапом во время его последнего пребывания в Москве.
Вариант с многоженством родился под влиянием вычитанного в вечерней газете судебного отчета, где ясно указывалось, что некий многоженец получил всего два года без строгой изоляции. Вариант № 2 родился в голове Бендера, когда он по контрамарке обозревал выставку АХРР.
Однако оба варианта имели свои недостатки.
Начать карьеру многоженца без дивного, серого в яблоках, костюма было невозможно.
К тому же нужно было иметь хотя бы десять рублей для представительства и обольщения.
Можно было, конечно, жениться и в походном зеленом костюме, потому что мужская сила и красота Бендера были совершенно неотразимы для провинциальных Маргарит на выданье, но это было бы, как говорил Остап: «Низкий сорт. Не чистая работа».
С картиной тоже не все обстояло гладко.
Могли встретиться чисто технические затруднения.
Удобно ли будет рисовать т. Калинина в папахе и белой бурке, а т. Чичерина – голым по пояс.
В случае чего можно, конечно, нарисовать всех персонажей картины в обычных костюмах, но это уже не то.
– Не будет того эффекта! – произнес Остап вслух.
Тут он заметил, что дворник уже давно о чем-то горячо говорит. Оказывается, дворник предался воспоминаниям о бывшем владельце дома.
– Полицмейстер ему честь отдавал… Приходишь к нему, положим буду говорить, на Новый год с поздравлением – трешку дает… На Пасху, положим буду говорить, – еще трешку.
Да, положим, в день ангела ихнего поздравляешь… Ну, вот одних поздравительных за год рублей пятнадцать и набежит… Медаль даже обещался мне представить.
«Я, – говорит, – хочу, чтоб дворник у меня с медалью был».
Так и говорил:
«Ты, Тихон, считай себя уже с медалью»…
– Ну и что, дали?
– Ты погоди…
«Мне, – говорит, – дворника без медали не нужно».
В Санкт-Петербург поехал за медалью.
Ну, в первый раз, буду говорить, не вышло.
Господа чиновники не захотели.
«Царь, – говорят, – за границу уехал, сейчас невозможно».
Приказал мне барин ждать.
«Ты, – говорит, – Тихон, жди, без медали не будешь»…
– А твоего барина что, шлепнули? – неожиданно спросил Остап.
– Никто не шлепал.
Сам уехал.
Что ему тут было с солдатней сидеть… А теперь медали за дворницкую службу дают?
– Дают.