– Уж во всяком случае не
«Боже, царя храни».
Что-нибудь страстное –
«Яблочко» или
«Сердце красавицы».
Но предупреждаю, если вы вовремя не вступите со своей арией!..
Это вам не Экспериментальный театр!
Голову оторву.
Великий комбинатор, пришлепывая босыми пятками, вбежал в коридор, обшитый вишневыми панелями.
На секунду большое зеркало в конце коридора отразило фигуру Бендера.
Он читал табличку на двери:
«Ник.
Сестрин.
Режиссер театра Колумба».
Вслед за тем зеркало очистилось.
Затем в зеркале снова появился великий комбинатор. В руке он держал стул с гнутыми ножками.
Он промчался по коридору, замедлив шаги, вышел на палубу и, переглянувшись с Ипполитом Матвеевичем, понес стул наверх к рубке рулевого.
В стеклянной будочке рулевого не было никого.
Остап отнес стул на корму и наставительно сказал:
– Стул будет стоять здесь до ночи.
Я все обдумал.
Здесь почти никто не бывает, кроме нас.
Давайте прикроем стул плакатами, а когда стемнеет – спокойно ознакомимся с его содержимым.
Через минуту стул, заваленный фанерными листами и лоскутьями кумача, перестал быть виден.
Ипполита Матвеевича снова охватила золотая лихорадка.
– А почему бы не отнести его в нашу каюту? – спросил он нетерпеливо. – Мы б его вскрыли сейчас же.
И если бы нашли бриллианты, то сейчас же на берег…
– А если бы не нашли?
Тогда что?
Куда его девать?
Или, может быть, отнести его назад к гражданину Сестрину и вежливо сказать: извините, мол, мы у вас стульчик украли, но, к сожалению, ничего в нем не нашли, так что, мол, получите назад в несколько испорченном виде!
Так бы вы поступили?
Великий комбинатор был прав, как всегда.
Ипполит Матвеевич оправился от смущения только в ту минуту, когда с палубы понеслись звуки увертюры, исполняемой на кружках Эсмарха и пивных батареях.
Тиражные операции на этот день были закончены.
Зрители разместились на береговых склонах и, сверх всякого ожидания, шумно выражали свое одобрение аптечно-негритянскому ансамблю.
Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд гордо поглядывали, как бы говоря:
«Вот видите!
А вы утверждали, что широкие массы не поймут.
Искусство всегда доходит!»
Затем на импровизированной сцене колумбовцами был разыгран легкий водевиль с пеньем и танцами, содержание которого сводилось к тому, как Вавила выиграл пятьдесят тысяч рублей и что из этого вышло.
Артисты, сбросившие с себя путы никсестринского конструктивизма, играли весело, танцевали энергично и пели милыми голосами.
Берег был вполне удовлетворен.
Вторым номером выступил виртуоз-балалаечник. Его визитка и пробор, рассекающий волосы на две жирные половины, вызвали в зрителях недоумение и иронические возгласы. Аудитории не верилось, что франтик сумеет справиться с таким уважаемым инструментом, как балалайка. Виртуоз сел на скамейку, расправил фалды и медленно начал венгерскую рапсодию Листа. Постепенно ускоряя ритм, виртуоз-балалаечник достиг вершин балалаечной техники. Скептики были сражены, но энтузиазма не чувствовалось. Тогда виртуоз заиграл «Барыню».
Берег покрылся улыбками. «Барыня, барыня, – вырабатывал виртуоз, – сударыня-барыня».
Балалайка пришла в движение.
Она перелетела за спину артиста, и из-за спины слышалось:
«Если барин при цепочке, значит, барин без часов».
Она взлетала на воздух и за короткий свой полет выпускала немало труднейших вариаций. Балалаечник бисировал до тех пор, пока у него не полопались струны.
Наступил черед Жоржетты Тираспольских.