Она вывела с собой табунчик девушек в сарафанах.
Концерт закончился русскими плясками.
Пока «Скрябин» готовился к дальнейшему плаванью, пока капитан переговаривался в трубу с машинным отделением и пароходные топки пылали, грея воду, духовой оркестр снова сошел на берег и к общему удовольствию стал играть танцы.
Образовались живописные группы, полные движения.
Закатывающееся солнце посылало мягкий абрикосовый свет.
Наступил идеальный час для киносъемки.
И действительно, оператор Полкан, позевывая, вышел из каюты.
Воробьянинов, который уже свыкся с амплуа всеобщего мальчика, осторожно нес за Полканом съемочный аппарат.
Полкан подошел к борту и воззрился на берег.
Там на траве танцевали солдатскую польку.
Парни топали босыми ногами так, будто хотели расколоть нашу планету.
Девушки плыли.
На террасах и съездах берега расположились зрители.
Французский кинооператор из группы «Авангард» нашел бы здесь работы на трое суток.
Но Полкан, скользнув по берегу крысиными глазками, сейчас же отвернулся, рысью подбежал к председателю комиссии, поставил его к белой стенке, сунул в его руку книгу и, попросив не шевелиться, долго вертел ручку аппарата.
Потом он увел стесненного председателя на корму и снял его на фоне заката.
Закончив киносъемку, Полкан важно удалился в свою каюту и заперся.
Снова заревел гудок, и снова солнце в испуге убежало.
Наступала вторая ночь. Пароход был готов к отходу. По коридорам и лесенкам бегал Персицкий, разыскивая исчезнувшего корреспондента ТАСС. Корреспондента нигде не было. Только тогда, когда уже убирали сходни, корреспондент объявился. Он бежал вдоль берега, спотыкаясь, гремя баночками и размахивая удочкой. – Человека забыли! – кричал он протяжно. – Человека забыли! Пришлось подождать. – Чтоб вас черт побрал! – сказал Персицкий, когда истомленный корреспондент прибыл. – Рыбу ловили? – Ловил. – Где же ваши осетры, налимы и раки? – Нет, это черт знает что! – заволновался корреспондент. – Распугали всю рыбу своими оркестрами! И даже наконец, когда одна рыба уже клюнула, заревел этот ужасный гудок, и рыба тоже убежала. Нет, товарищи, в таких условиях работать совершенно невозможно!.. Совершенно!.. Разгневанный корреспондент пошел к капитану справляться о ближайшей остановке. – Сначала Юрино, – сказал капитан, – потом Козьмодемьянск, потом Васюки, Марианский посад, Козловка. Потом Казань. Идем по расписанию тиражной комиссии. Узнав то, что узнают все: сколько, приблизительно, такой пароход может стоить и как он назывался до революции, – корреспондент перешел на не менее тривиальные расспросы о волжских перекатах и мелях. – Ну, это дело темное, – вздохнул капитан, – когда как. Каждый день дно может перемениться. На это обстановка есть. – Какая обстановка? – удивился корреспондент. – Маяки, буи, семафоры на берегах. Это и называется обстановкой. А главное – практика. Вот сынишка мой… Капитан показал на двенадцатилетнего мальчугана, сидевшего у поручней и глядевшего на проплывающие берега. – Настоящий волгарь будет. Лучше меня фарватер знает. С шести лет его с собой вожу. Разговор с корреспондентом прервал заведующий хозяйством. За ним шел несколько растерянный директор бриллиантовой концессии. – Это наш художник, – сказал завхоз, – мы тут делаем транспарант. Так вот, нельзя ли будет прикрепить его к капитанскому мостику? Оттуда его будет видно со всех сторон. Капитан категорически отказался от украшения мостика. – Ну, тогда рядом! – Рядом – пожалуйста! Завхоз обратился к Остапу. – А вам, товарищ художник, удобно будет сбоку от капитанского мостика? – Удобно, – со вздохом сказал Бендер. – Так смотрите же! С утра приступайте к работе.
Остап со страхом помышлял о завтрашнем утре.
Ему предстояло вырезать в картоне фигуру сеятеля, разбрасывающего облигации.
Этот художественный искус был не по плечу великому комбинатору.
Если с буквами Остап кое-как справлялся, то для художественного изображения сеятеля уже не оставалось никаких ресурсов.
– Так имейте в виду, – предостерегал толстяк, – с Васюков мы начинаем вечерние тиражи, и нам без транспаранта никак нельзя.
– Пожалуйста, не беспокойтесь, – заявил Остап, надеясь больше не на завтрашнее утро, а на сегодняшний вечер, – транспарант будет. После ужина, на качество которого не могли пожаловаться даже такие гурманы, как Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд, после таких разговоров на корме: – А как будет со сверхурочными? – Вам хорошо известно, что без разрешения инспекции труда мы не можем допустить сверхурочных. – Простите, дорогой товарищ, наша работа протекает в условиях ударной кампании… – А почему же вы не запаслись разрешением в Москве? – Москва разрешит постфактум. – Пусть тогда постфактум и работают. – В таком случае я не отвечаю за работу комиссии.
После всех этих и иных разговоров наступила звездная ветреная ночь.
Население тиражного ковчега уснуло.
Львы из тиражной комиссии спали.
Спали ягнята из личного стола, козлы из бухгалтерии, кролики из отдела взаимных расчетов, гиены и шакалы звукового оформления и голубицы из машинного бюро.
Не спала только одна нечистая пара.
Великий комбинатор вышел из своей каюты в первом часу ночи.
За ним следовала бесшумная тень верного Кисы. – Одно из двух, – сказал Остап, – или – или.
Они поднялись на верхнюю палубу и неслышно приблизились к стулу, укрытому листами фанеры.
Осторожно разобрав прикрытие, Остап поставил стул на ножки, сжав челюсти, вспорол плоскогубцами обшивку и залез рукой под сиденье. Ветер бегал по верхней палубе. В небе легонько пошевеливались звезды. Под ногами глубоко внизу плескалась черная вода. Берегов не было видно. Ипполита Матвеевича трясло.
– Есть! – сказал Остап придушенным голосом.
Письмо отца Федора,
писанное им в Баку из меблированных комнат «Стоимость» жене своей в уездный город N.
Дорогая и бесценная моя Катя!
С каждым часом приближаемся мы к нашему счастью.
Пишу я тебе из меблированных комнат «Стоимость», после того как побывал по всем делам.
Город Баку очень большой.
Здесь, говорят, добывается керосин, но туда нужно ехать на электрическом поезде, а у меня нет денег.
Живописный город омывается Каспийским морем.
Оно действительно очень велико по размерам.
Жара здесь страшная.
На одной руке ношу пальто, на другой пиджак – и то жарко.
Руки преют.
То и дело балуюсь чайком. А денег почти что нет.
Но не беда, голубушка Катерина Александровна, скоро денег у нас будет во множестве.
Побываем всюду, а потом осядем по-хорошему в Самаре подле своего заводика и наливочку будем распивать.