Вздрагивая от ночной сырости, концессионеры в сомнении вернулись к себе в каюту.
– Так, – сказал Бендер. – Что-то мы во всяком случае нашли.
Ипполит Матвеевич достал из кармана ящичек. Воробьянинов осовело посмотрел на него.
– Давайте, давайте!
Чего глаза пялите?
Ящичек открыли.
На дне его лежала медная позеленевшая пластинка с надписью:
Мастеръ Гамбсъ этимъ полукресломъ начинаетъ новую партiю мебели.
1865 г. Санктъ-Петербургъ.
Надпись эту Остап прочел вслух.
– А где же бриллианты? – спросил Ипполит Матвеевич.
– Вы поразительно догадливы, дорогой охотник за табуретками, бриллиантов, как видите, нет. – Я не могу больше! – воскликнул Воробьянинов в отчаянии. – Это выше моих сил!
На него было жалко смотреть.
Отросшие слегка усы двигались, стекла пенсне были туманны.
Казалось, что в отчаянии он бьет себя ушами по щекам. – Чего вы не можете? – спросил Остап.
Холодный, рассудительный голос великого комбинатора оказал свое обычное магическое действие.
Воробьянинов вытянул руки по вытертым швам и замолчал.
– Молчи, грусть, молчи, Киса!
Когда-нибудь мы посмеемся над дурацким восьмым стулом, в котором нашлась глупая дощечка.
Держитесь.
Тут есть еще три стула – девяносто девять шансов из ста!..
За ночь на щеке огорченного до крайности Ипполита Матвеевича выскочил вулканический прыщ.
Все страдания, все неудачи, вся мука погони за бриллиантами – все это, казалось, ушло в прыщ и отливало теперь перламутром, закатной вишней и синькой.
– Это вы нарочно? – спросил Остап.
Ипполит Матвеевич конвульсивно вздохнул и, высокий, чуть согнутый, как удочка, пошел за красками.
Началось изготовление транспаранта.
Концессионеры трудились на верхней палубе.
И начался третий день плаванья.
Начался он короткой стычкой духового оркестра со звуковым оформлением из-за места для репетиций.
После завтрака к корме, одновременно с двух сторон, направились здоровяки с медными трубами и худые рыцари эсмарховских кружек.
Первым на кормовую скамью успел усесться Галкин.
Вторым прибежал кларнет из духового оркестра.
– Место занято, – хмуро сказал Галкин.
– Кем занято? – зловеще спросил кларнет.
– Мною, Галкиным.
– А еще кем?
– Палкиным, Малкиным, Чалкиным и Залкиндом.
– А Елкина у вас нет?
Это наше место.
С обеих сторон приблизились подкрепления.
Справа сверкала медь и высились рослые духовики.
Трижды опоясанный медным змеем-горынычем, стоял геликон – самая мощная машина в оркестре. Покачивалась, похожая на ухо, валторна. Тромбоны стояли в полной боевой готовности.
Солнце тысячу раз отразилось в боевых доспехах.
Темно и мелко выглядело звуковое оформление.
Там мигало бутылочное стекло, бледно светились клистирные кружки, и саксофон – возмутительная пародия на духовой инструмент, семенная вытяжка из настоящей духовой трубы – был жалок и походил на носогрейку.
– Клистирный батальон, – сказал задира-кларнет, – претендует на место. – Сифончатые молодые люди, – презрительно заметил первый бас.
– Вы, – сказал Залкинд, стараясь подыскать наиболее обидное выражение, – вы, консерваторы от музыки!..
– Не мешайте нам репетировать!
– Это вы нам мешаете. – Вам помешаешь!
На ваших ночных посудинах чем меньше репетируешь, тем красивше выходит.