Подавали не то чтоб мало, но как-то невесело.
Однако, играя на чисто парижском произношении слова «манж» и волнуя души бедственным положением бывшего члена Госдумы, удалось нахватать медяков рубля на три.
Под ногами гуляющих трещал гравий.
Оркестр с небольшими перерывами исполнял Штрауса, Брамса и Грига.
Светлая толпа, лепеча, катилась мимо старого предводителя и возвращалась вспять.
Тень Лермонтова незримо витала над гражданами, вкушавшими на веранде буфета мацони.
Пахло одеколоном и нарзанными газами.
– Подайте бывшему члену Государственной думы! – бормотал предводитель.
– Скажите, вы в самом деле были членом Государственной думы? – раздалось над ухом Ипполита Матвеевича. – И вы действительно ходили на заседания?
Ах!
Ах!
Высокий класс!
Ипполит Матвеевич поднял лицо и обмер.
Перед ним прыгал, как воробушек, толстенький Авессалом Владимирович Изнуренков.
Он сменил коричневатый лодзинский костюм на белый пиджак и серые панталоны с игривой искоркой.
Он был необычайно оживлен и иной раз подскакивал вершков на пять от земли.
Ипполита Матвеевича Изнуренков не узнал и продолжал засыпать его вопросами.
– Скажите, вы в самом деле видели Родзянко?
Пуришкевич в самом деле был лысый?
Ах!
Ах!
Какая тема!
Высокий класс!
Продолжая вертеться, Изнуренков сунул растерявшемуся предводителю три рубля и убежал.
Но долго еще в «Цветнике» мелькали его толстенькие ляжки и чуть ли не с деревьев сыпалось:
– Ах!
Ах!
Не пой, красавица, при мне ты песни Грузии печальной!
Ах!
Ах!
Напоминают мне оне иную жизнь и берег дальний!..
Ах! Ах! А по утру она вновь улыбалась!..
Высокий класс!..
Ипполит Матвеевич продолжал стоять, обратив глаза к земле.
И напрасно так стоял он.
Он не видел многого.
В чудном мраке пятигорской ночи по аллеям парка гуляла Эллочка Щукина, волоча за собой покорного, примирившегося с нею Эрнеста Павловича.
Поездка на Кислые воды была последним аккордом в тяжелой борьбе с дочкой Вандербильда.
Гордая американка недавно с развлекательной целью выехала в собственной яхте на Сандвичевы острова.
– Хо-хо! – раздавалось в ночной тиши. – Знаменито, Эрнестуля!
Кр-р-расота!
В буфете, освещенном многими лампами, сидел голубой воришка Альхен со своей супругой Сашхен.
Щеки ее по-прежнему были украшены николаевскими полубакенбардами.
Альхен застенчиво ел шашлык по-карски, запивая его кахетинским № 2, а Сашхен, поглаживая бакенбарды, ждала заказанной осетрины.
После ликвидации второго дома Собеса (было продано все, включая даже туальденоровый колпак повара и лозунг:
«Тщательно прожевывая пищу, ты помогаешь обществу») Альхен решил отдохнуть и поразвлечься.
Сама судьба хранила этого сытого жулика.
Он собирался в этот день поехать в Провал, но не успел. Это спасло его.
Остап выдоил бы из робкого завхоза никак не меньше тридцати рублей.
Ипполит Матвеевич побрел к источнику только тогда, когда музыканты складывали свои пюпитры, праздничная публика расходилась и только влюбленные парочки усиленно дышали в тощих аллейках «Цветника».