Двенадцать стульев один за другим были погружены в фургон.
Они очень походили на воробьяниновские, с тою только разницей, что обивка их была не ситцевая, в цветочках, а репсовая, синяя, в розовую полосочку.
Нетерпение охватывало отца Федора.
Под полою у него за витой шнурок был заткнут топорик.
Отец Федор сел рядом с кучером и, поминутно оглядываясь на стулья, выехал к Батуму.
Бодрые кони свезли отца Федора и его сокровища вниз на шоссейную дорогу, мимо ресторанчика «Финал», по бамбуковым столам и беседкам которого гулял ветер, мимо туннеля, проглатывавшего последние цистерны нефтяного маршрута, мимо фотографа, лишенного в этот хмурый денек обычной своей клиентуры, мимо вывески
«Батумский ботанический сад» – и повлекли, не слишком быстро, над самой линией прибоя.
В том месте, где дорога соприкасалась с массивами, отца Федора обдавало солеными брызгами.
Отбитые массивами от берега, волны оборачивались гейзерами, подымались к небу и медленно опадали.
Толчки и взрывы прибоя накаляли смятенный дух отца Федора.
Лошади, борясь с ветром, медленно приближались к Махинджаури.
Куда хватал глаз, свистали и пучились мутные зеленые воды.
До самого Батума трепалась белая пена прибоя, словно подол нижней юбки, выбившейся из-под платья неряшливой дамочки.
– Стой! – закричал вдруг отец Федор вознице. – Стой, мусульманин!
И он, дрожа и спотыкаясь, стал выгружать стулья на пустынный берег.
Равнодушный аджарец получил свою пятерку, хлестнул по лошадям и уехал.
А отец Федор, убедившись, что вокруг никого нет, стащил стулья с обрыва на небольшой, сухой еще кусочек пляжа и вынул топорик.
Минуту он находился в сомнении – не знал, с какого стула начинать.
Потом, словно лунатик, подошел к третьему стулу и зверски ударил топориком по спинке.
Стул опрокинулся, не повредившись.
– Ага! – крикнул отец Федор. – Я т-тебе покажу!
И он бросился на стул, как на живую тварь.
Вмиг стул был изрублен в капусту.
Отец Федор не слышал ударов топора о дерево, о репс и о пружины.
В могучем реве шторма глохли, как в войлоке, все посторонние звуки.
– Ага!
Ага!
Ага! – приговаривал отец Федор, рубя с плеча.
Стулья выходили из строя один за другим.
Ярость отца Федора все увеличивалась.
Увеличивался и шторм.
Иные волны добирались до самых ног отца Федора.
От Батума до Синопа стоял великий шум.
Море бесилось и срывало свое бешенство на каждом суденышке.
Пароход «Ленин», чадя двумя своими трубами и тяжело оседая на корму, подходил к Новороссийску.
Шторм вертелся в Черном море, выбрасывая тысячетонные валы на берега Трапезонта, Ялты, Одессы и Констанцы.
За тишиной Босфора и Дарданелл гремело Средиземное море.
За Гибралтарским проливом бился о Европу Атлантический океан.
Сердитая вода опоясывала земной шар.
А на батумском берегу стоял крохотный алчный человечек и, обливаясь потом, разрубал последний стул.
Через минуту все было кончено.
Отчаяние охватило отца Федора.
Бросив остолбенелый взгляд на навороченную им гору ножек, спинок и пружин, отец Федор попятился назад.
Волна схватила его за ноги.
Отец Федор завизжал и, вымокший, бросился на шоссе.
Большая волна грянулась о то место, где только что стоял отец Федор, и, катясь назад, увлекла с собою весь искалеченный гарнитур генеральши Поповой.
Отец Федор уже не видел этого.
Он брел по шоссе, согнувшись и прижимая к груди мокрый кулак.
Он вошел в Батум, сослепу ничего не видя вокруг.
Положение его было самое ужасное.