– Я вас понимаю.
Нет, не нужен.
– Не нужен?
– Нет. К сожалению.
И художник также не нужен.
– В таком случае займите десять рублей!
– Авдотьин, – сказал Персицкий. – Будь добр, выдай этому гражданину за мой счет три рубля.
Расписки не надо.
Это лицо не подотчетное.
– Этого крайне мало, – заметил Остап, – но я принимаю.
Я понимаю всю затруднительность вашего положения.
Конечно, если бы вы выиграли сто тысяч, то, вероятно, заняли бы мне целую пятерку.
Но ведь вы выиграли всего-навсего пятьдесят тысяч рублей ноль ноль копеек!
Во всяком случае – благодарю!
Бендер учтиво снял шляпу.
Персицкий учтиво снял шляпу.
Бендер прелюбезно поклонился.
Персицкий ответил любезнейшим поклоном.
Бендер приветственно помахал рукой.
И Персицкий, сидя у руля, сделал ручкой.
Но Персицкий уехал в прекрасном автомобиле к сияющим далям, в обществе веселых друзей, а великий комбинатор остался на пыльной дороге с дураком-компаньоном.
– Видали вы этот блеск? – спросил Остап Ипполита Матвеевича. – Закавтопромторг или частное общество
«Мотор»? – деловито осведомился Воробьянинов, который за несколько дней пути отлично познакомился со всеми видами автотранспорта на дороге. – Я хотел было подойти к ним потанцевать.
– Вы скоро совсем отупеете, мой бедный друг.
Какой же это Закавтопромторг?
Эти люди, слышите, Киса, вы-и-гра-ли пятьдесят тысяч рублей.
Вы сами видите, Кисуля, как они веселы и сколько они накупили всякой механической дряни!
Когда мы получим наши деньги – мы истратим их гораздо рациональнее. Не правда ли?
И друзья, мечтая о том, что они купят, когда станут богачами, вышли из Пассанаура.
Ипполит Матвеевич живо воображал себе покупку новых носков и отъезд за границу.
Мечты Остапа были обширнее.
Его проекты были грандиозны. Не то заграждение Голубого Нила плотиной, не то открытие игорного особняка в Риге с филиалами во всех лимитрофах.
На третий день, перед обедом, миновав скучные и пыльные места: Ананур, Душет и Цилканы, путники подошли к Мцхету – древней столице Грузии.
Здесь Кура поворачивала к Тифлису.
Вечером путники миновали ЗАГЭС – Земо-Авчальскую гидроэлектростанцию.
Стекло, вода и электричество сверкали различными огнями.
Все это отражалось и дрожало в быстро бегущей Куре.
Здесь концессионеры свели дружбу с крестьянином, который привез их на арбе в Тифлис к одиннадцати часам вечера, в тот самый час, когда вечерняя свежесть вызывает на улицу истомившихся после душного дня жителей грузинской столицы.
– Городок неплох, – сказал Остап, выйдя на проспект Шота Руставели, – вы знаете, Киса…
Вдруг Остап, недоговорив, бросился за каким-то гражданином, шагов через десять настиг его и стал оживленно с ним беседовать.
Потом быстро вернулся и ткнул Ипполита Матвеевича пальцем в бок.
– Знаете, кто это? – шепнул он быстро. – Это «Одесская бубличная артель „Московские баранки“». Гражданин Кислярский.
Идем к нему.
Сейчас вы снова, как это ни парадоксально, гигант мысли и отец русской демократии.
Не забывайте надувать щеки и шевелить усами.
Ах, черт возьми! Какой случай! Фортуна!
Если я его сейчас не вскрою на пятьсот рублей – плюньте мне в глаза!
Идем! Идем!
Действительно, в некотором отдалении от концессионеров стоял молочно-голубой от страха Кислярский в чесучовом костюме и канотье.
– Вы, кажется, знакомы, – сказал Остап шепотом, – вот особа, приближенная к императору, гигант мысли и отец русской демократии.