– Не дает больше.
Впрочем, я не настаивал, а то ему не на что будет вернуться домой.
И действительно, Кислярский в сей же час удрал на автомобиле в Севастополь, а оттуда третьим классом домой, в Старгород.
Весь день концессионеры провели в гостинице, сидя голыми на полу и поминутно бегая в ванную под душ.
Но вода лилась теплая, как скверный чай.
От жары не было спасения.
Казалось, что Ялта растает и стечет в море.
К восьми часам вечера, проклиная все стулья на свете, компаньоны напялили горячие штиблеты и пошли в театр.
Шла «Женитьба».
Измученный жарой Степан, стоя на руках, чуть не падал.
Агафья Тихоновна бежала по проволоке, держа взмокшими руками зонтик с надписью: «Я хочу Подколесина».
В эту минуту, как и весь день, ей хотелось только одного – холодной воды со льдом.
Публике тоже хотелось пить.
Поэтому, а может быть, и потому, что вид Степана, пожирающего горячую яичницу, вызывал отвращение, – публике спектакль не понравился.
Концессионеры были удовлетворены, потому что их стул, совместно с тремя новыми пышными полукреслами рококо, был на месте.
Запрятавшись в одну из лож, друзья терпеливо выждали окончания неимоверно затянувшегося спектакля.
Публика наконец разошлась, и актеры побежали прохлаждаться.
В театре не осталось никого, кроме членов-пайщиков концессионного предприятия.
Все живое выбежало на улицу под хлынувший наконец свежий дождь.
– За мной, Киса! – скомандовал Остап. – В случае чего мы – не нашедшие выхода из театра провинциалы.
Они пробрались за сцену и, чиркая спичками, но все же ударяясь о гидравлический пресс, обследовали всю сцену.
Великий комбинатор побежал вверх по лестнице в бутафорскую.
– Идите сюда! – крикнул он сверху.
Воробьянинов, размахивая руками, помчался наверх.
– Видите? – сказал Остап, разжигая спичку.
Из мглы выступил угол гамбсовского стула и сектор зонтика с надписью: «хочу…»
– Вот!
Вот наше будущее, настоящее и прошедшее!
Зажигайте, Киса, спички, а я его вскрою.
И Остап полез в карман за инструментами.
– Ну-с, – сказал он, протягивая руку к стулу, – еще одну спичку, предводитель.
Вспыхнула спичка, и, странное дело, стул сам собой скакнул в сторону и вдруг, на глазах изумленных концессионеров, провалился сквозь пол.
– Мама! – крикнул Ипполит Матвеевич, отлетая к стене, хотя не имел ни малейшего желания этого делать.
Со звоном выскочили стекла, и зонтик с надписью
«Я хочу Подколесина», подхваченный вихрем, вылетел в окно к морю.
Остап лежал на полу, легко придавленный фанерными щитами.
Было двенадцать часов и четырнадцать минут.
Это был первый удар большого крымского землетрясения 1927 года.
Удар в девять баллов, причинивший неисчислимые бедствия всему полуострову, вырвал сокровище из рук концессионеров.
– Товарищ Бендер! Что это такое? – кричал Ипполит Матвеевич в ужасе.
Остап был вне себя.
Землетрясение, ставшее на его пути!
Это был единственный случай в его богатой практике.
– Что это? – вопил Воробьянинов.
С улицы доносились крики, звон и шепот.
– Это то, что нам нужно немедленно удирать на улицу, пока нас не завалило стеной.
Скорей!
Скорей! Дайте руку, шляпа!..
И они ринулись к выходу.
К их удивлению, у двери, ведущей со сцены в переулок, лежал на спине целый и невредимый гамбсовский стул.