Разыскав ножницы, Бендер мигом отхватил усы, и они, взращиваемые Ипполитом Матвеевичем десятилетиями, бесшумно свалились на пол.
С головы падали волосы радикально-черного цвета, зеленые и ультрафиолетовые. Покончив со стрижкой, технический директор достал из кармана старую бритву «Жилет», а из бумажника запасное лезвие, – стал брить почти плачущего Ипполита Матвеевича.
– Последний ножик на вас трачу. Не забудьте записать на мой дебет два рубля за бритье и стрижку.
Содрогаясь от горя, Ипполит Матвеевич все-таки спросил: – Почему же так дорого.
Везде стоит сорок копеек.
– За конспирацию, товарищ фельдмаршал, – быстро ответил Бендер.
Страдания человека, которому безопасной бритвой бреют голову, – невероятны.
Это Ипполит Матвеевич понял с самого начала операции. Посередине Остап прервал свое ужасное дело и сладко спросил: – Бритвочка не беспокоит? – Конечно, беспокоит, – застрадал Воробьянинов. – Почему же она вас беспокоит, господин предводитель? Она ведь не советская, а заграничная.
Но конец, который бывает всему, пришел.
– Готово.
Заседание продолжается!
Нервных просят не смотреть!
Теперь вы похожи на Боборыкина, известного автора-куплетиста. Ипполит Матвеевич отряхнул с себя мерзкие клочья, бывшие так недавно красивыми сединами, умылся и, ощущая на всей голове сильное жжение, в сотый раз сегодня уставился в зеркало.
То, что он увидел, ему неожиданно понравилось.
На него смотрело искаженное страданиями, но довольно юное лицо актера без ангажемента.
– Ну, марш вперед, труба зовет! – закричал Остап. – Я по следам в жилотдел, или, вернее, в тот дом, в котором когда-то был жилотдел, а вы к старухам!
– Я не могу, – сказал Ипполит Матвеевич, – мне очень тяжело будет войти в собственный дом.
– Ах, да!..
Волнующая история!
Барон-изгнанник!
Ладно! Идите в жилотдел, а здесь поработаю я.
Сборный пункт – в дворницкой.
Парад-алле!
ГЛАВА ПЯТАЯ Глава X
Голубой воришка
Завхоз 2-го дома Старсобеса был застенчивый ворюга.
Все существо его протестовало против краж, но не красть он не мог.
Он крал, и ему было стыдно.
Крал он постоянно, постоянно стыдился, и поэтому его хорошо бритые щечки всегда горели румянцем смущения, стыдливости, застенчивости и конфуза.
Завхоза звали Александром Яковлевичем, а жену его Александрой Яковлевной.
Он называл ее Сашхен, она звала его Альхен.
Свет не видывал еще такого голубого воришки, как Александр Яковлевич.
Он был не только завхозом, но и вообще заведующим.
Прежнего зава за грубое обращение с воспитанницами семь месяцев назад сняли с работы и назначили капельмейстером симфонического оркестра.
Альхен ничем не напоминал своего невоспитанного начальника.
В порядке уплотненного рабочего дня он принял на себя управление домом и с пенсионерками обращался отменно вежливо, проводя в доме важные реформы и нововведения.
Остап Бендер потянул тяжелую дубовую дверь воробьяниновского особняка и очутился в вестибюле.
Здесь пахло подгоревшей кашей.
Из верхних помещений неслась разноголосица, похожая на отдаленное «ура» в цепи.
Никого не было, и никто не появился.
Вверх вела двумя маршами дубовая лестница с лаковыми некогда ступенями.
Теперь в ней торчали только кольца, а самих медных прутьев, прижимавших когда-то ковер к ступенькам, не было.
«Предводитель команчей жил, однако, в пошлой роскоши», – думал Остап, подымаясь наверх.
В первой же комнате, светлой и просторной, сидели в кружок десятка полтора седеньких старушек в платьях из наидешевейшего туальденора мышиного цвета.
Напряженно вытянув сухие шеи и глядя на стоявшего в центре человека в цветущем возрасте, старухи пели:
Слышен звон бубенцов издалека.
Это тройки знакомый разбег.
А вдали простирался широко
Белым саваном искристый снег.
Предводитель хора, в серой толстовке из того же туальденора и туальденоровых брюках, отбивал такт обеими руками и, вертясь, покрикивал: