Несмотря на ощутительную разницу в вывесках и величине оборотного капитала, оба эти разнородные предприятия занимались одним и тем же делом – спекулировали мануфактурой всех видов: грубошерстной, тонкошерстной, камвольной, хлопчатобумажной, а если попадался шелк хороших цветов и рисунков, то и шелком.
Пройдя ворота, залитые туннельным мраком и водой, и свернув направо, во двор с цементным колодцем, можно было увидеть две двери без крылец, выходящие прямо на острые камни двора.
Дощечка тусклой меди с вырезанной на ней писанными буквами фамилией «В. М. Полесовъ» – помещалась на правой двери.
Левая была снабжена беленькой жестянкой
«Моды и шляпы».
Это тоже была одна видимость.
Внутри модной и шляпной квартиры не было ни спартри, ни отделки, ни безголовых манекенов с офицерской выправкой, ни головатых болванок для изящных дамских шляп «Жоржет».
Вместо всей этой мишуры в трехкомнатной квартире жил непорочно белый попугай в красных подштанниках.
Попугая одолевали блохи, но пожаловаться он никому не мог, потому что не говорил человеческим голосом.
По целым дням попугай грыз семечки и сплевывал шелуху сквозь прутья башенной клетки на ковер.
Ему не хватало только гармоники и новых свистящих калош, чтобы походить на подгулявшего кустаря-одиночку.
На окнах висели темные коричневые занавеси с блямбами, и в квартире преобладали темно-коричневые тона.
Над пианино висела репродукция картины Беклина
«Остров мертвых» в раме фантази темно-зеленого полированного дуба под стеклом.
Один угол стекла давно вылетел, и обнаженная часть картины была так отделана мухами, что совершенно сливалась с рамой.
Что творилось в этой части острова мертвых – узнать было уже невозможно.
В спальне, на железной кровати, сидела сама хозяйка и, опираясь локтями на восьмиугольный столик, покрытый нечистой скатертью ришелье, раскладывала карты.
Перед нею сидела вдова Грицацуева в пушистой шали.
– Должна вас предупредить, девушка, что я за сеанс меньше пятидесяти копеек не беру, – сказала хозяйка.
Вдова, не знавшая преград в стремлении отыскать нового мужа, согласилась платить установленную цену.
– Только вы, пожалуйста, будущее, – жалобно попросила она.
– Вас надо гадать на даму треф, – сообщила хозяйка.
– Я всегда была червонная дама, – возразила вдова.
Хозяйка равнодушно согласилась и начала комбинировать карты.
Черновое определение вдовьей судьбы было дано уже через несколько минут.
Вдову ждали большие и мелкие неприятности, на сердце у нее лежал трефовый король, с которым дружила бубновая дама.
Набело гадали по руке.
Линии вдовы Грицацуевой были чисты, мощны и безукоризненны.
Линия жизни простиралась так далеко, что конец ее заехал в пульс, и если линия говорила правду, – вдова должна была бы дожить до мировой революции.
Линии ума и искусства давали право надеяться, что если вдова бросит торговлю бакалеей, то подарит человечеству непревзойденные шедевры в какой угодно области искусства, науки или обществоведения.
Бугры Венеры у вдовы походили на манчжурские сопки и обнаруживали чудесные запасы любви и нежности.
Все это гадалка объяснила вдове, употребляя слова и термины, принятые в среде графологов, хиромантов и лошадиных барышников.
– Вот спасибо вам, мадамочка, – сказала вдова, – уж я теперь знаю, кто трефовый король.
И бубновая дама мне тоже очень известна.
А король-то марьяжный?
– Король?
Марьяжный, девушка.
Окрыленная вдова зашагала домой. А гадалка, сбросив карты в ящик, зевнула, показала пасть пятидесятилетней женщины и пошла в кухню.
Там она повозилась с обедом, готовившимся на керосинке «Грец», по-кухарочьи вытерла руки о передник, взяла поколовшееся эмалевое ведро и вышла во двор за водой. В доме не было водопровода.
Она шла по двору, тяжело передвигаясь на плоских ступнях.
Ее полуразвалившийся бюст вяло прыгал в перекрашенной кофточке.
На голове рос веничек седеющих волос.
Она была почти старухой, была почти грязна, смотрела на всех подозрительно и любила сладкое. Она наваривала себе большие кастрюли компоту и съедала его с серым хлебом, в одиночку. Попугай следил за тем, как она ела, полузакрыв глаза серым замшевым веком.
Она шла по двору, и если бы Ипполит Матвеевич увидел ее сейчас, то никогда не узнал бы Елену Боур, красавицу-прокуроршу, о которой секретарь суда когда-то сказал стихами, что она «к поцелуям зовущая, вся такая воздушная».
У колодца мадам Боур была приветствована соседом, Виктором Михайловичем Полесовым, гениальным слесарем-интеллигентом, который набирал воду в бидон из-под бензина.
У Полесова было лицо оперного дьявола, которого тщательно мазали сажей перед тем, как выпустить на сцену.
Обменявшись приветствиями, соседи заговорили о деле, занимавшем весь Старгород.
– До чего дожились, – иронически сказал Полесов, – вчера весь город обегал, плашек три восьмых дюйма достать не мог.
Нету. Нет!
А трамвай собираются пускать!..