Спасало Треухова только то, что на чтение времени не было и иногда удавалось пропустить сочинение тов. Маховика.
Один раз Треухов не выдержал и написал тщательно продуманное язвительное опровержение.
«Конечно, – писал он, – болты можно называть трансмиссией, но делают это люди, ничего не смыслящие в строительном деле.
И потом я хотел бы заметить тов. Маховику, что стропила гудят только тогда, когда постройка собирается развалиться.
Говорить так о стропилах – все равно, что утверждать, будто бы виолончель рожает детей.
Примите и проч.»
После этого неугомонный Принц на постройке перестал появляться, но бытовые очерки по-прежнему стали украшать третью полосу, резко выделяясь на фоне обыденных:
«15000 рублей ржавеют»,
«Жилищные комочки»,
«Материал плачет» и
«Курьезы и слезы».
Строительство подходило к концу.
Термитным способом сваривались рельсы, и они тянулись без зазоров от самого вокзала до боен и от привозного рынка до кладбища.
Сперва открытие трамвая хотели приурочить к девятой годовщине Октября, но вагоностроительный завод, ссылаясь на «Арматуру», не сдал к сроку вагонов.
Открытие пришлось отложить к первому мая.
К этому дню решительно все было готово.
Концессионеры гуляючи дошли вместе с демонстрантами до Гусищ.
Там собрался весь Старгород.
Новое здание депо обвивали хвойные дуги, хлопали флаги, ветер бегал по лозунгам.
Конный милиционер галопировал за первым мороженщиком, бог весть как попавшим в пустой, оцепленный трамвайщиками, круг.
Между двумя воротами депо высилась жидкая, пустая еще трибуна с микрофоном-усилителем.
К трибуне подходили делегаты.
Сводный оркестр коммунальников и канатчиков пробовал силу своих легких.
Барабан лежал на земле.
По светлому залу депо, в котором стояли десять салатных вагонов, занумерованных от 701 до 710 номера, шлялся московский корреспондент в волосатой кепке. На груди у него висела зеркалка, в которую он часто и озабоченно заглядывал.
Корреспондент искал главного инженера, чтобы задать ему несколько вопросов на трамвайные темы.
Хотя в голове корреспондента очерк об открытии трамвая, со включением конспекта еще не произнесенных речей, был уже готов, – корреспондент добросовестно продолжал изыскания, находя недостаток лишь в отсутствии буфета. Наконец, московский гость нашел главного инженера. Треухов, который ночь провел на работе и с утра еще ничего не ел, стоял, задрав курносое лицо, у вагона № 703. Он следил за пробой бигеля. Ему казалось, что пружина бигеля слаба. На крыше вагона сидел старший монтер, переговариваясь с Треуховым. – Вот этот? – спросил корреспондент, мотнув головой в сторону Треухова. Узнав, что этот, корреспондент сейчас же попросил Треухова стать поближе к вагону и общелкал его со всех сторон. Последнее фото получилось, вероятно, неудачным, потому что Треухов внезапно нырнул под вагон и стал там громко кричать, требуя у кого-то объяснений. Корреспондент напал на техника. Техник сконфузился и стал давать такие исчерпывающие объяснения, что корреспондент, желая окончить чрезмерно уснащенную техническими терминами беседу, сфотографировал техника и убежал к трибуне.
В толпе пели, кричали и грызли семечки, дожидаясь пуска трамвая.
На трибуну поднялся президиум губисполкома.
Принц Датский обменивался спотыкающимися фразами с собратом по перу.
Ждали приезда московских кинохроникеров.
– Товарищи! – сказал Гаврилин. – Торжественный митинг по случаю открытия старгородского трамвая позвольте считать открытым!
Медные трубы задвигались, вздохнули и три раза подряд сыграли «Интернационал».
– Слово для доклада предоставляется товарищу Гаврилину! – крикнул Гаврилин.
Принц Датский – Маховик и московский гость, не сговариваясь, записали в свои записные книжки:
«Торжественный митинг открылся докладом председателя Старкомхоза тов. Гаврилина.
Толпа обратилась в слух…»
Оба корреспондента были людьми совершенно различными.
Московский гость был холост и юн. Принц Маховик, обремененный большой семьей, давно перевалил за четвертый десяток.
Один всегда жил в Москве, другой никогда в Москве не был.
Москвич любил пиво, Маховик Датский, кроме водки, ничего в рот не брал.
Но эта разность в характерах, возрасте, привычках и воспитании ничему не мешала. Впечатления у обоих журналистов отливались в одни и те же затертые, подержанные, вывалянные в пыли фразы.
Карандаши их зачиркали, и в книжках появилась новая запись:
«В день праздника улицы Старгорода стали как будто шире…»
Гаврилин начал свою речь хорошо и просто:
– Трамвай построить, – сказал он, – это не ешака купить.
В толпе внезапно послышался громкий смех Остапа Бендера. Он оценил эту фразу. Все заржали.
Ободренный приемом, Гаврилин, сам не понимая почему, вдруг заговорил о международном положении.
Он несколько раз пытался пустить свой доклад по трамвайным рельсам, но с ужасом замечал, что не может этого сделать.
Слова сами по себе, против воли оратора, получались какие-то международные.