Тут только Ипполит Матвеевич заметил, что гробовой мастер смертельно пьян.
На душе Ипполита Матвеевича снова стало необыкновенно гадостно.
Он не представлял себе, как будет приходить в опустевшую, замусоренную квартиру.
Ему казалось, что со смертью тещи исчезнут те маленькие удобства и привычки, которые он с усилиями создал себе после революции, похитившей у него большие удобства и широкие привычки.
«Жениться? – подумал Ипполит Матвеевич. – На ком?
На племяннице начальника умилиции, на Варваре Степановне, сестре Прусиса?
Или, может быть, нанять домработницу?
Куда там!
Затаскает по судам.
Да и накладно».
Жизнь сразу почернела в глазах Ипполита Матвеевича.
И, полный негодования и отвращения к своей жизни, он снова вернулся в дом.
Клавдия Ивановна уже не бредила.
Высоко лежа на подушках, она посмотрела на вошедшего Ипполита Матвеевича вполне осмысленно и, как ему показалось, даже строго.
– Ипполит, – прошептала она явственно, – сядьте около меня.
Я должна рассказать вам…
Ипполит Матвеевич с неудовольствием сел, вглядываясь в похудевшее, усатое лицо тещи.
Он попытался улыбнуться и сказать что-нибудь ободряющее. Но улыбка получилась дикая, а ободряющих слов совсем не нашлось.
Из горла Ипполита Матвеевича вырвалось лишь неловкое пиканье.
– Ипполит, – повторила теща, – помните вы наш гостиный гарнитюр?
– Какой? – спросил Ипполит Матвеевич с предупредительностью, возможной лишь к очень больным людям.
– Тот… Обитый английским ситцем в цветочек…
– Ах, это в моем доме?
– Да, в Старгороде…
– Помню, я-то отлично помню… Диван, двое кресел, дюжина стульев и круглый столик о шести ножках.
Мебель была превосходная, гамбсовская… А почему вы вспомнили?
Но Клавдия Ивановна не смогла ответить.
Лицо ее медленно стало покрываться купоросным цветом.
Захватило почему-то дух и у Ипполита Матвеевича.
Он отчетливо вспомнил гостиную в своем особняке, симметрично расставленную ореховую мебель с гнутыми ножками, начищенный восковой пол, старинный коричневый рояль и овальные черные рамочки с дагерротипами сановных родственников на стенах.
Тут Клавдия Ивановна деревянным, равнодушным голосом сказала:
– В сиденье стула я зашила свои бриллианты.
Ипполит Матвеевич покосился на старуху.
– Какие бриллианты? – спросил он машинально, но тут же спохватился. – Разве их не отобрали тогда, во время обыска?
– Я зашила бриллианты в стул, – упрямо повторила старуха.
Ипполит Матвеевич вскочил и, посмотрев на освещенное керосиновой лампой с жестяным рефлектором каменное лицо Клавдии Ивановны, понял, что она не бредит.
– Ваши бриллианты?! – закричал он, пугаясь силы своего голоса. – В стул?
Кто вас надоумил?
Почему вы не дали их мне?
– Как же было дать вам бриллианты, когда вы пустили по ветру имение моей дочери? – спокойно и зло молвила старуха.
Ипполит Матвеевич сел и сейчас же снова встал.
Сердце его с шумом рассылало потоки крови по всему телу.
В голове начало гудеть.
– Но вы их вынули оттуда?
Они здесь?
Старуха отрицательно покачала головой.
– Я не успела.
Вы помните, как быстро и неожиданно нам пришлось бежать.
Они остались в стуле, который стоял между терракотовой лампой и камином.
– Но ведь это же безумие!