Остап испытующе смотрел на него.
Ипполит Матвеевич стал красным.
– Вы устали, барышня, – сказал он Лизе, – присядьте-ка сюда и отдохните, а мы с ним походим немного.
Это, кажется, интересный зал.
Лизу усадили.
Концессионеры отошли к окну.
– Она? – спросил Остап.
– Как будто она. Только не та обивка. – Великолепно, обивку могли переменить.
– Нужно более тщательно осмотреть.
– Все стулья тут?
– Сейчас я посчитаю.
Подождите, подождите…
Воробьянинов стал переводить глаза со стула на стул.
– Позвольте, – сказал он наконец, – двадцать стульев – этого не может быть. Их ведь должно быть всего десять.
– А вы присмотритесь хорошо.
Может быть, это не те.
Они стали ходить между стульями.
– Ну? – торопил Остап.
– Спинка как будто не такая, как у моих.
– Значит, не те?
– Не те.
– Мура. Напрасно я с вами связался, кажется.
Ипполит Матвеевич был совершенно подавлен.
– Ладно, – сказал Остап, – заседание продолжается.
Стул – не иголка.
Найдется.
Дайте ордера сюда.
Придется вступить в неприятный контакт с администрацией музея.
Садитесь рядом с девочкой и сидите.
Я сейчас приду.
– Что вы такой грустный? – говорила Лиза. – Вы устали?
Ипполит Матвеевич отделывался молчанием.
– У вас голова болит?
– Да, немножко.
Заботы, знаете ли.
Отсутствие женской ласки сказывается на жизненном укладе.
Лиза сперва удивилась, а потом, посмотрев на своего бритоголового собеседника, и на самом деле его пожалела.
Глаза у Воробьянинова были страдальческие.
Пенсне не скрывало резко обозначавшихся мешочков.
Быстрый переход от спокойной жизни делопроизводителя уездного загса к неудобному и хлопотливому быту охотника за бриллиантами и авантюриста даром не дался.
Ипполит Матвеевич сильно похудел, и у него стала побаливать печень.
Под суровым надзором Бендера Ипполит Матвеевич терял свою физиономию и быстро растворялся в могучем интеллекте сына турецко-подданного.
Теперь, когда он на минуту остался вдвоем с очаровательной гражданкой Калачевой, ему захотелось рассказать ей обо всех горестях и волнениях, но он не посмел этого сделать.
– Да, – сказал он, нежно глядя на собеседницу. – Такие дела.
Как же вы поживаете, Елизавета…
– Петровна.
А вас как зовут?
Обменялись именами-отчествами.
«Сказка любви дорогой», – подумал Ипполит Матвеевич, вглядываясь в простенькое лицо Лизы.
Так страстно, так неотвратимо захотелось старому предводителю женской ласки, отсутствие которой тяжело сказывается на жизненном укладе, что он немедленно взял Лизину лапку в свои морщинистые руки и горячо заговорил об Эйфелевой башне.