Едет отец по России.
Только письма жене пишет.
Письмо отца Федора,
писанное им в Харькове, на вокзале, своей жене, в уездный город N
Голубушка моя, Катерина Александровна!
Весьма пред тобою виноват.
Бросил тебя, бедную, одну в такое время.
Должен тебе все рассказать.
Ты меня поймешь и, можно надеяться, согласишься.
Ни в какие живоцерковцы я, конечно, не пошел и идти не думал, и Боже меня от этого упаси.
Теперь читай внимательно.
Мы скоро заживем иначе.
Помнишь, я тебе говорил про свечной заводик.
Будет он у нас, и еще кое-что, может быть, будет.
И не придется уже тебе самой обеды варить, да еще столовников держать.
В Самару поедем и наймем прислугу.
Тут дело такое, но ты его держи в большом секрете, никому, даже Марье Ивановне, не говори.
Я ищу клад.
Помнишь покойную Клавдию Ивановну Петухову, воробьяниновскую тещу?
Перед смертью Клавдия Ивановна открылась мне, что в ее доме, в Старгороде, в одном из гостиных стульев (их всего двенадцать) запрятаны ее бриллианты.
Ты, Катенька, не подумай, что я вор какой-нибудь.
Эти бриллианты она завещала мне и велела их стеречь от Ипполита Матвеевича, ее давнишнего мучителя.
Вот почему я тебя, бедную, бросил так неожиданно.
Ты уж меня не виновать.
Приехал я в Старгород, и, представь себе, этот старый женолюб тоже там очутился.
Узнал как-то.
Видно, старуху перед смертью пытал.
Ужасный человек!
И с ним ездит какой-то уголовный преступник, нанял себе бандита.
Они на меня прямо набросились, сжить со свету хотели.
Да я не такой, мне пальца в рот не клади, не дался.
Сперва я попал на ложный путь.
Один стул только нашел в воробьяниновском доме (там ныне богоугодное заведение), несу я мою мебель к себе в номера «Сорбонна» и вдруг из-за угла с рыканьем человек на меня лезет, как лев, набросился и схватился за стул.
Чуть до драки не дошло.
Осрамить меня хотели.
Потом я пригляделся – смотрю – Воробьянинов.
Побрился, представь себе, и голову оголил, аферист, позорится на старости лет.
Разломали мы стул – ничего там нету.
Это потом я понял, что на ложный путь попал.
А в то время очень огорчался.
Стало мне обидно, и я этому развратнику всю правду в лицо выложил.
– Какой, – говорю, – срам на старости лет.
Какая, – говорю, – дикость в России теперь настала. Чтобы предводитель дворянства на священнослужителя, аки лев, бросался и за беспартийность упрекал.
Вы, – говорю, – низкий человек, мучитель Клавдии Ивановны и охотник за чужим добром, которое теперь государственное, а не его.
Стыдно ему стало, и он ушел от меня прочь – в публичный дом, должно быть.
А я пошел к себе в номера «Сорбонна» и стал обдумывать дальнейший план.
И сообразил я то, что дураку этому бритому никогда бы в голову и не пришло.
Я решил найти человека, который распределял реквизированную мебель.
Представь себе, Катенька, недаром я на юридическом факультете обучался – пошло на пользу.
Нашел я этого человека. На другой же день нашел.