– Сто двадцать рублей позади.
Сто тридцать пять там же.
Сто сорок.
Остап спокойно повернулся спиной к кафедре и с усмешкой стал рассматривать своих конкурентов.
Был разгар аукциона.
Свободных мест уже не было.
Как раз позади Остапа дама, переговорив с мужем, польстилась на стулья (Чудные полукресла! Дивная работа! Саня!
Из дворца же!) и подняла руку.
– Сто сорок пять в пятом ряду справа, раз.
Зал потух.
Слишком дорого.
– Сто сорок пять, два.
Остап равнодушно рассматривал лепной карниз.
Ипполит Матвеевич сидел, опустив голову, и вздрагивал.
– Сто сорок пять, три…
Но, прежде чем черный лакированный молоточек ударился о фанерную кафедру, Остап повернулся, выбросил вверх руку и негромко сказал:
– Двести!
Все головы повернулись в сторону концессионеров.
Фуражки, кепки, картузы и шляпы пришли в движение.
Аукционист поднял скучающее лицо и посмотрел на Остапа.
– Двести, раз, – сказал он, – двести – в четвертом ряду справа, два.
Нет больше желающих торговаться?
Двести рублей гарнитур ореховый дворцовый из десяти предметов.
Двести рублей, три – в четвертом раду справа.
Рука с молоточком повисла над кафедрой.
– Мама! – сказал Ипполит Матвеевич громко.
Остап, розовый и спокойный, улыбался.
Молоточек упал, издавая небесный звук.
– Продано, – сказал аукционист. – Барышня! В четвертом раду справа.
– Ну, председатель, эффектно? – спросил Остап. – Что бы, интересно знать, вы делали без технического руководителя?
Ипполит Матвеевич счастливо ухнул.
К ним рысью приближалась барышня.
– Вы купили стулья?
– Мы! – воскликнул долго сдерживавшийся Ипполит Матвеевич. – Мы, мы.
Когда их можно будет взять?
– А когда хотите.
Хоть сейчас!
Мотив
«Ходите, вы всюду бродите» бешено запрыгал в голове Ипполита Матвеевича.
Наши стулья, наши, наши, наши!
Об этом кричал весь его организм.
«Наши!» – кричала печень.
«Наши!» – подтверждала слепая кишка.
Он так обрадовался, что у него в самых неожиданных местах объявились пульсы.
Все это вибрировало, раскачивалось и трещало под напором неслыханного счастья.
Стал виден поезд, приближающийся к Сен-Готарду.
На открытой площадке последнего вагона стоял Ипполит Матвеевич Воробьянинов в белых брюках и курил сигару.
Эдельвейсы тихо падали на его голову, снова украшенную блестящей алюминиевой сединой.
Ипполит Матвеевич катил в Эдем.
– А почему же двести тридцать, а не двести? – услышал Ипполит Матвеевич.