Годфри Лоуелл только покачал головой:
— Извините.
Я вас понимаю, миссис Сомерс. И сочувствую.
Но это завещание было составлено мистером Сомерсом, подготовлено человеком с безупречной репутацией, подписано и засвидетельствовано двумя лицами в присутствии мистера Уэйта и нотариуса.
Мистер Уэйт уже поклялся в этом большому жюри.
То же самое он сделает и на суде.
— Но почему тогда Сара спрятала записи за те два дня, когда составлялось завещание?
— А она это сделала?
— Сделала.
Что было в этих записях, мистер Лоу-елл?
Может быть, там написано, что Говарда вынудили или дали ему наркотики?
— Доктор Симондс говорит, что наркотиков ему не давали.
— Он что, это знает?
Его ведь там не было, не так ли?
— Поскольку нет свидетельства противоположного, то придется принять его слова.
Он был там вечером и видел, что состояние мистера Сомерса нормальное.
Перед тем, как мы ушли, он опять вернулся к обвинению Кэтрин в адрес мистера Уэйта:
— Я знаю, миссис Сомерс, что у вас очень тяжело на душе. Естественно, вам трудно принять некоторые вещи.
Но есть факты, с которыми приходится согласиться.
Во время той болезни неприязнь в отношениях между Уолтером Сомерсом и его отцом исчезла.
Мистер Сомерс говорил об этом мистеру Уэйту.
Он был слаб, но свои пожелания выразил ясно.
Он считал, что с его сыном все-таки обошлись несколько несправедливо, и хотел возместить это.
Потому это завещание написано так, как оно написано, и… оно останется таким, даже если оспаривать его в суде, миссис Сомерс.
— Вы делали экспертизу подписей?
— Да, по просьбе самого мистера Уэйта.
Специально вызывали эксперта.
Под микроскопом подделанная подпись выглядит неровной. Рука идет медленно, видны колебания, остановки, рывки.
— А эти подписи?
— Мистеру Сомерсу не разрешали вставать.
Заметна слабость руки больного человека, сидящего в не совсем удобной позе.
Более ничего.
Она сидела в кресле, по привычке разглаживая перчатки. В ярком свете из широко раскрытых окон ее лицо выглядело посеревшим и осунувшимся.
Гнев утих, уступив место другому, непонятному для меня чувству.
— Значит, этот секретный фонд оспорить нельзя?
— Абсолютно.
Она больше не сказала ни слова до тех пор, пока мы не сели в машину.
Здесь ее лицо побелело. Уставившись в одну точку, она выдавила из себя фразу:
— Итак, она жива.
— Кто, Кэтрин?
— Маргарет.
Я не знаю, сколько времени она мучалась, размышляя об этой возможности. Но в какой-то мере стало объяснимо ее поведение, почти враждебное по отношению ко мне. Ее отказ признать завещание, ее холодность даже с Джуди. Ее манера на долгие часы запираться в своей комнате даже от своей служанки.
— Я в это не верю, Кэтрин.
— А я верю, — ответила она, поджав губы.
— На нее это похоже, правда?
Скрываться долгие годы ото всех, а потом, когда Говард болен и при смерти, — объявиться.
Она пришла к Уолтеру, а Уолтер — к отцу.
Я не смогла найти слов, чтобы ее хоть как-то переубедить.
И здесь мы вновь (в который раз!) лишь прикоснулись к истине и прошли мимо нее.
Ведь, как мы узнали позднее, ее действительно уже не было в живых.