Одним из самых удивительных аспектов в нашей серии убийств, как, наверное, и во всех загадочных преступлениях, было то, что близкая разгадка буквально ускользала из наших рук.
Несмотря на чрезвычайные меры предосторожности, предпринимаемые преступником, его безопасность не один и не два раза висела на волоске. Дело решали секунды.
Один такой случай — шаги, которые мы с Джуди услышали, когда были в комнате Флоренс Гюнтер.
Другой — неспособность Норы узнать человека в двери буфетной.
И если бы тот человек на моей лестнице в день смерти Сары спустился бы еще на несколько ступенек, вся ситуация изменилась бы коренным образом.
А то, что я отдыхала, когда Флоренс Гюнтер приходила ко мне домой, закончилось ее смертью?! Она никому ничего так и не успела рассказать.
Были и другие случаи.
Если бы Джуди той ночью включила в гараже свет, она бы смогла увидеть, кто ее ударил.
А Дик, совершенно случайно решивший, что овраг лучше всего обойти сверху, почти натолкнулся на крадущегося человека и едва не был им убит.
Перебирая потом в памяти события тех дней, а таких случаев было не меньше десятка, я стала почти суеверной.
Мне стало казаться, что все так и было предопределено свыше. Мы должны были оставаться в полном неведении, все возможные преступления должны были быть совершены.
И лишь потом настал черед непоколебимого упрямства Кэтрин и той самой двери.
То, как близко мы иногда находились от разгадки, описывает следующий случай.
До сих пор я почти не упоминала о репортерах, но они несколько недель буквально отравляли нам жизнь.
Нападение на Дика вызвало у них новую волну энтузиазма, и я приказала всем слугам сначала разглядывать посетителей из бокового окна библиотеки и лишь потом открывать дверь.
Через день или два после нашего бурного визита к Годфри Лоуеллу в дверь позвонили. Джозеф на цыпочках поднялся ко мне и сообщил, что на ступеньках стоит женщина подозрительного вида.
Я уже привыкла, что он так описывает репортера, но почему-то спросила, как она выглядит.
— Крупная женщина, мадам, — пояснил он, — и несколько вульгарная.
— Гм, — сказала я.
— Крупная?
До сих пор, Джозеф, дамы из прессы приходили маленькие.
Маленькие и молоденькие.
Звонок зазвонил опять, почти настойчиво. Со мной вдруг что-то произошло.
Мне представилась Флоренс Гюнтер у моей двери. Ее не пустили, и она ушла.
Видение исчезло, когда звонок еще звонил.
— Впустите ее, Джозеф.
Я ее приму.
Я заметила его неодобрение.
Оно сквозило в каждой линии его спины.
Но все-таки он ее впустил. Это была Лили Сандерсон.
Выглядела она усталой. Такой усталой, что уже не обращала на себя никакого внимания.
— По-моему, у вас и без меня достаточно забот.
Но мне нужно было прийти.
Действительно нужно.
Она села и положила на колени шляпу.
— Я, наверное, ужасно выгляжу.
В последние дни плохо сплю, а на работе все время на ногах…
— Хотите чаю?
— Нет, спасибо.
Я совсем замоталась.
Хочу домой и снять туфли.
У меня стали ужасно отекать ноги.
Все от недосыпания.
— Может быть, сейчас их снять?
Туфли?
Явно сочтя это неприличным, она отрицательно покачала головой.
— Я быстро расскажу и пойду.
Я о миссис Бассетт.
Она больна.
У нее… Она понизила голос, как делают все женщины определенного возраста, говоря о раке.