Кроме того, нам нанесли еще несколько весьма неожиданных ударов.
Первым было то, что, как и утверждало с самого начала обвинение, Сара действительно написала Джиму письмо.
На сильно увеличенной фотографии промокашки некоторые слова проступили вполне отчетливо.
Если учесть некоторые совершенно неразличимые места, то она написала что-то вроде:
«Уважаемый мистер Блейк! Мне нужно как можно быстрее встретиться с вами по очень неотложному делу.
Если я сообщу вам, что, по моему мнению, имеется…»
На этом первая страница заканчивалась. А может быть, она просто не так сильно давила на перо.
Больше ничего нельзя было прочитать. Но даже в этом отрывке отчетливо было видны только слова «неотложному», «как можно», «по моему мнению», хотя
«Уважаемый мистер Блейк!» читалось без всякого труда.
Кэтрин тоже пришлось перенести несколько неприятных минут, когда суду предъявили восстановленный кусочек ее обгоревшего в камине письма Джиму:
«Твое сообщение меня обеспокоило. Что я не должна говорить?»
Ее застали врасплох, не предупредили, что придется давать показания. Я уверена, что, услышав свое имя, она и понятия не имела, на какие вопросы ей придется отвечать.
— Вы узнаете свой почерк?
— Я не знаю даже, что это.
Она приложила к глазам лорнет, долго смотрела на лежащую перед ней пластину, а потом чуть-чуть приподняла голову.
— Теперь узнали?
— Кажется, это писала я.
— Подсудимому?
— Да.
— Вы помните, когда это было написано?
— Нет.
— А как вы послали это письмо?
По почте?
Она была под присягой и не могла лгать.
— С нарочным.
— С кем именно?
— С моим шофером.
Я отсылала брату кое-какие вещи и написала письмо.
Сейчас мы знаем, что она говорила правду, что она действительно тогда не имела понятия о том, что почта Джима проверяется.
Но со стороны это признание выглядело фатальным. А когда она вслед за ним отказалась объяснить смысл написанного, сделать было уже ничего нельзя.
Для всех присяжных и зрителей Кэтрин в тот день фактически призналась в том, что ей было известно о преступлении что-то такое, о чем она «не должна была говорить».
А ее ответ на следующий вопрос, который, правда, был отведен судьей, окончательно убедил в этом присутствующих.
— Виделись ли вы со своим братом, когда он ночью приезжал в Нью-Йорк?
— Какой ночью?
— В ночь, когда умер ваш муж.
— Нет, — надменно ответила Кэтрин.
— В ту ночь он в Нью-Йорк не приезжал.
Итак, обвинение добилось нужного ему эффекта.
Годфри оспаривал также и вызов свидетелем Чарльза Пэррота, но прокурор заявил, что его показания необходимы обвинению. Пэррота вызвали, привели к присяге, и он сделал свое половинчатое опознание.
— Он был того же роста и того же сложения, — заявил сторож. — Но видно было плохо.
Он похож на того человека, но большего сказать не могу.
Здесь и обнаружилось, что хотел прокурор.
Джуди нехотя была вынуждена признать, что ночной звонок скорее всего был от Джима. После этого суду предъявили чековую книжку Говарда.
Оказалось, что в тот день или в ту ночь Говард выписал чек на тысячу долларов.
Книжку нашли утром на его столе, сумму и дату определили по корешку.
Чека до сих пор обнаружено не было, но имелось свидетельство того, что за два дня до этого Джим звонил в пароходную компанию и наводил справки о рейсах.
Джуди хорошо проявила себя в качестве свидетеля и рассказала гораздо больше того, что обвинение согласилось занести в протокол. Она умышленно говорила все подряд до тех пор, пока ее не останавливали. Думаю, в тот день она присяжным понравилась.
— А почему не убили мистера Уэйта? — вдруг спросила она на середине фразы.
— Почему начали не с него?
А говоря про записку о циферблате, она вызвала даже смех.