К тому же, ей и самой надо было кое-что скрывать. И хотя, в общем-то, дело было совершенно незначительным, для нее оно имело огромное значение.
Как могла она рассказать в полиции свою историю и утаить это?
Должно быть, обо всем этом она и думала, сидя одна в своей довольно убогой комнатушке с покрытой искусственным навахским одеялом кроватью, невзрачными шторами и еще более невзрачным ковром, единственной книгой из городской библиотеки на туалетном столике, куда она, укладываясь спать, клала, вероятно, и свой золотой мост с двумя фальшивыми зубами, по которому позже ее смогли опознать.
Но, в конце концов, она приняла решение и пришла ко мне.
И Джозеф, который по фотографии позже опознал ее как мою посетительницу в тот вечер, ответил на звонок и отправил ее назад!
Мадам спит, сказал он, и ее нельзя тревожить.
Повернувшись, бедняжка пошла по аллее к тротуару и своей верной смерти — худенькая, бесцветная девушка в темно-синем жакете и клетчатом платье.
Она не оставила своего имени, и Джозеф ничего не сказал, пока я не спустилась вниз к ужину.
Даже тогда это ничего для меня не значило.
— На кого она была похожа, Джозеф?
На репортера?
— Не думаю, мадам.
Это была худая и очень тихая женщина.
За столом мы были вдвоем с Диком. Как всегда, ужинали рано, чтобы слуги могли куда-нибудь вечером уйти.
Распорядок был заведен еще моей матерью с целью дать им возможность присутствовать на вечернем богослужении.
Сегодня, думаю, они отправляются не в церковь, а в кино.
Но я больше не вспоминала об этом загадочном визите.
Меня расстроила Мэри.
Вернувшись с прогулки, она заявила, что желала бы оставить службу, как только я смогу отпустить ее, и тут же разрыдалась.
— Просто хочу уехать отсюда, — говорила она прижимая к глазам платок.
— Ужасно нервничаю… Думаю, я просто боюсь.
— Но это же глупо, Мэри.
Куда вы поедете?
— Я могу поехать в Нью-Йорк.
Мисс Сомерс обещала что-нибудь подыскать.
Реакция Джуди, когда я рассказала ей об этом разговоре, была весьма для нее типичной.
— Мамина затея заткнуть Мэри рот, — сказала она.
— И вежливый шантаж со стороны нашей благонравной леди.
Итак, к ужину Мэри не спустилась, и мы с Диком были за столом одни.
Помню, он говорил о преступности, о том, что Скотленд-Ярд всегда видит только то, что лежит на поверхности, тогда как настоящий американский детектив тщательнейшим образом проверяет все, даже, казалось бы, самые незначительные факты.
Как бы в дополнение к этому, он сказал, что у полиции появились какие-то новые данные в отношении убийства Сары, но пока они предпочитают о них молчать.
— Они на что-то напали, и, думаю, это их озадачило.
— И вы не знаете, что бы это могло быть?
Он лишь покачал головой, продолжая поглощать все в неимоверных количествах.
Помню, вспомнив о зародившихся у Уолли подозрениях, я еще подумала, а не связано ли это каким-то образом с Джимом Блейком.
Почему он позвонил Саре в тот вечер в четверть восьмого?
Не для того ли, чтобы мы могли потом сказать, что он был в это время дома?
Но ведь со слов Амоса мы знаем, что его там не было, что он находился тогда где-то в другом месте. И имел с собой оружие, кто знает, что творилось у него в душе…
Он все еще отлеживался дома и, насколько я знаю, ни с кем не встречался.
О чем он думал все эти дни, когда лежал там, в своей кровати?
— Дик, ведь вы с Джуди обсуждали весь этот кошмар?
— Да, мы говорили об этом, как и все вокруг.
— Я имею в виду нечто более определенное.
Зачем все-таки понадобилась Джуди лестница?
Дик ответил мне не сразу.
— Не знаю, — медленно произнес он.
— Не думаю, что ей была нужна лестница. По-моему, она просто хотела взглянуть на нее.
Он отказался как-то объяснить свое загадочное высказывание, и мне ничего не оставалось, как, удовлетворившись этим, проводить его наверх, к Джуди.
Этот вечер отмечен в моей памяти двумя событиями.
Первым был истерический припадок у Мэри Мартин.