Широкие, свободные рукава пижамы позволяли видеть его сильные мускулистые руки, и на подносе, который внес в эту минуту Амос, стояли, помимо тарелок с разнообразной снедью, еще сифон и бутылка.
При виде подноса Джим скривился.
— Оставь его, Амос. Я хочу, чтобы ты отвез мисс Белл домой.
Она пришла сюда пешком.
— Да, сэр.
Мне вдруг со всей ясностью открылось, как они жили здесь вдвоем эти дни, Я чувствовала в Джиме гнев и подозрительность, а в негре страх и еще что-то.
Не враждебность.
Скорее, тревогу.
— Взбить подушки, сэр?
— Нет, оставь все как есть.
В полной растерянности спускалась я по лестнице.
Полагаю, всегда трудно представить себе, глядя на цивилизованное человеческое существо, что он уже не человек, что он вступил в братство тех, кто посягает на человеческую жизнь и тем самым утратили право называться людьми.
Внешне не видно никакой пропасти между ними и остальным человечеством. Они, как и мы, дышат, едят, разговаривают, иногда даже смеются.
На их лбах нет никакой печати.
И все же пропасть существует, ее никогда не переступить. Она не такая широкая в тех случаях, когда убийство было совершено в порыве страсти, но необъятна, как сама вечность, для тех, кто хладнокровно, тщательно подготавливал убийство другого человеческого существа.
Все мои надежды на то, что Джим Блейк оправдает себя хотя бы в моих глазах, рухнули.
И у подножия лестницы меня ждал загадочный, непонятный Амос, чтобы, как отличный слуга, помочь одеться.
— Сейчас подгоню машину к двери, мэм.
— Я лучше пойду с тобой, Амос.
Это сэкономит время.
— Во дворе довольно темно, мисс Белл.
— Разве у тебя нет фонарика?
Он тут же вытащил его из ящика стола в холле, и я через чистенькую, аккуратную кухню и буфетную последовала за ним во двор.
Иногда, когда позволяла погода, Джим приказывал Амосу подавать сюда кофе для своих гостей, и все здесь было устроено довольно неплохо.
Я помню нежные запахи той весенней ночи, когда шла по двору за Амосом, и смутные очертания скамейки, нескольких стульев и стола.
— Вижу, вы уже вынесли мебель, Амос.
— Да, мэм. Я ее покрасил несколько дней назад.
Скоро, должно быть, будет совсем тепло.
Я взяла у него фонарь, пока он открывал дверь и выезжал в аллею за домом.
Каждую минуту я ожидала увидеть оставшегося у парадной двери наблюдателя, который наверняка услышал шум и мог прийти сюда проверить, что происходит. Но в аллее было очень много гаражей, и шум заводимого двигателя, очевидно, не привлек его внимания.
Я часто думала об установленной за Джимом слежке.
Ясно, что при желании он мог бы совершенно незаметно приходить и уходить по этой аллее.
Но, вероятно, полицию интересовали главным образом только те, кто его навещал, и у них могла быть договоренность с Амосом, чтобы в случае, если Джим соберется куда-нибудь уходить, он предупреждал бы об этом наблюдателя.
Как бы то ни было, нас никто не остановил и, все еще держа в руках фонарик, я уселась на заднее сиденье.
Я хорошо знала эту машину, так как сама продала ее Джиму год назад, когда купила новую.
Это был лимузин темно-синего цвета с бледно-серой внутренней обивкой и кожаными сиденьями.
— Автомобиль в порядке, Амос?
— В полном, мэм.
От нечего делать я включила фонарь и огляделась.
В нескольких местах кожа сиденья прожжена сигаретами, такие же следы виднелись и на коврике.
Мне кажется сейчас, что все движения мои в те минуты были совершенно машинальными. А может быть, мой возбужденный мозг заставлял инстинктивно искать отдыха в чем-то совершенно обыденном.
Автомобиль не представлял для меня никакого интереса. Мне было все равно, что с ним станет.
Пусть они даже сожгут его, эти окружающие Джима люди, все эти мужчины, для которых Амос заново окрашивал садовую мебель, и женщины, которых Джим не хотел никуда вовлекать.
И в этот момент я кое-что заметила.
На коврике у моих ног виднелось кольцеобразное темное пятно.
Оно было приблизительно семи дюймов в поперечнике. Я внимательно его осмотрела.
Похоже, это было масло. Я коснулась его пальцем и понюхала.
Да, это было масло, точнее керосин.
Я выключила фонарик и откинулась назад.
Вероятно, можно было найти дюжину объяснений этому пятну, но мне пришло в голову только одно.