Поэтому я сразу же начала обдумывать, как мне от него избавиться, чтобы Амос ничего не заметил.
А может быть, он уже знал об этом пятне?
Может быть, он сидел за этой стеклянной перегородкой, ведя машину так же отлично, как и все, что он делал, и в то же время ожидал, что я предприму?
И может быть, об этом знала также и полиция?
Предположим, я скажу Амосу:
«Амос, этот коврик очень грязный.
Я забираю его с собой, чтобы отчистить, пока мистер Блейк не пользуется машиной».
Но это предложение может само по себе вызвать у него подозрения.
Он может сказать:
«Не беспокойтесь, мисс Белл.
Я сам этим займусь».
Мы начнем спорить, коврик приобретет в его глазах необычайное значение, и если он одержит в нашем споре победу, то сразу отнесет его в полицию.
В конце концов, самое большее, что я смогла придумать в эту минуту, так это наклониться, свернуть аккуратно коврик и спрятать его под своим довольно длинным плащом.
Если мой вид и показался Джозефу, который впустил меня, странным, он все равно ничего не сказал.
Когда-то Джуди заметила, что Джозеф начисто лишен способности чему-то удивляться, и эта мысль поддерживала меня в тот вечер, когда я, несомненно нервничая, вошла с выпирающим из-под плаща ковриком в свой собственный дом.
Джуди позвала меня из библиотеки, но я, не отвечая, проскользнула мимо двери со скоростью, на которую была способна.
Проходя, я увидела, что они с Диком сидят за карточным столиком и перед ними лежит лист бумаги.
Похоже, Дик что-то чертил на нем.
Поднимаясь по лестнице, я услышала, как он произнес:
— Вот, смотри.
Это кушетка, а дверь в кладовку вот здесь…
В следующее мгновение я была в своей комнате.
Быстро заперев дверь на ключ, разложила коврик на столе под лампой.
Все было ясно.
На коврике совсем недавно стоял бидон или жестяная банка с керосином.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Одинокая женщина, если она живет в доме многие годы, знает его как свои пять пальцев.
Он становится для нее почти живым существом со своими капризами, причудами и странностями.
Там скрипит лестница, тут дребезжит окно, а та дверь все время заедает.
И если к тому же у нее частая бессонница, она узнает, каким бывает ее дом ночью.
Ночью все дома становятся другими.
Такое впечатление, что с наступлением темноты и тишины они начинают жить какой-то своей особой, таинственной жизнью.
В своем доме я могу объяснить лишь некоторые звуки и шорохи.
Когда открывают окна, старые перекладины начинают потрескивать, как будто дом похрустывает пальцами, а когда дует северный ветер, со стороны слухового окошка несется вой и стон.
Металлическая прокладка в нем вибрирует под напором ветра, как струна.
При западном же ветре начинает шелестеть плющ за моим окном, и этот шорох так похож на шепот, что не раз я просыпалась от него ночью, думая, что кто-то меня зовет. А если в ветреные дни открыть окно рядом с переговорной трубкой в гостиной, то по дому пронесется тонкий пронзительный свист.
Но я не люблю свой подвал.
Возможно, это как-то связано с детскими страхами, не знаю.
Однако факт остается фактом. Спускаюсь туда ночью только в случае крайней необходимости. По моему приказу в конце холла установлен выключатель, чтобы иметь возможность зажечь свет внизу, прежде чем туда спуститься.
Если бы не эта небольшая предосторожность, я бы, наверное, обезумела от страха той ночью.
Я вернулась домой в одиннадцать, и вскоре после этого Дик ушел.
Он работает в дневной газете, и ему приходится вставать довольно рано.
Спустя несколько минут ко мне заглянула Джуди, чтобы пожелать спокойной ночи, но я уже заперла коврик в кладовке. Она не прошла в комнату, а, закурив сигарету, остановилась на пороге.
— Когда уезжает Мэри? — спросила Джуди.
— Она не сказала.
А почему ты спрашиваешь?
— Она сегодня упаковывала свои вещи.
Дик помог Джозефу принести из кладовой ее сундук.
Похоже, ей не очень-то хочется уезжать.
— Она сама так решила, — заметила я довольно ядовито.