— Значит, вскрытия не будет?
— Нет.
— Я хотел поговорить с… ней. Но, как я понимаю, она не хочет.
— Она не разговаривает ни с кем, Уолли.
Я ее сама еще не видела.
— Она знает, что я здесь? — настаивал он.
— Да, я ей сказала.
Через дверь.
Она заперлась.
Но я ему не сказала, что уговаривала Кэтрин и получила отказ.
Мне казалось, что смерть должна гасить старые обиды, старую ревность.
Но она проявила страшное упрямство и даже не открыла дверь.
— Я вовсе не собираюсь с ним разговаривать, Элизабет.
Пожалуйста, уходите.
— Может быть, сказать, что ты поговоришь с ним позже?
Ему, кажется, это важно.
— Ничего больше не важно. Я никогда не буду с ним разговаривать.
Это, конечно, была обычная женская истерика, но какой мужчина мог когда-нибудь ее понять.
Тут с пачкой телеграмм вошла Мэри Мартин, но он на нее даже не взглянул.
Она посмотрела на Уолли, секунду помедлила, потом положила телеграммы на стол и молча вышла.
— Уолли, дай ей время, — взмолилась я.
— Нет.
У нее был шанс.
Мне надоело.
Его лицо стало суровым.
Казалось, он прибыл с официальным предложением мира, которое сейчас, на моих глазах, утратило силу.
Он стоял в этой большой роскошной гостиной с гобеленами, картинами известных художников, гостиной, в которой была собрана одна из самых известных коллекций французской мебели девятнадцатого века. Он стоял и оценивал обстановку.
Потом нехорошо усмехнулся:
— У нее хороший вкус.
Хороший вкус при плохом уме.
Но его-то я могу видеть?
В конце концов, это мой отец.
Тут я уже ни у кого не просила разрешения, и перед тем, как уйти, он провел пять минут в комнате Говарда.
Джуди проводила его до двери, но вошел он туда один.
Зная то, что мы знаем сегодня, я понимаю, что для него это были пять минут агонии, но когда он вышел, то был довольно спокоен.
Когда он уходил, мне кажется, я заметила в холле Мэри Мартин, но, увидев меня, она исчезла.
Она теперь ночевала в доме и работала допоздна, стремясь предусмотреть все мелочи. Когда я поднималась к себе, чтобы лечь спать, она все еще сидела за машинкой.
Я никак не могла заснуть.
Вечером выпила две чашки кофе, и мысли вихрем кружились в голове.
Новость о том, что Джим Блейк был у Говарда, что, несмотря на свою показную болезнь, он, предварительно позвонив по телефону, всю ночь ехал в машине в Нью-Йорк, повергла меня в настоящее изумление.
Конечно, все это можно объяснить тем, что ему хотелось поговорить с Говардом, выслушать его трезвое мнение по поводу всего происходящего.
И, допустим, шок от его рассказа был так силен, что вызвал смерть Говарда.
Допустим, Говард умер до ухода Джима.
А если стук, который слышала Джуди, был в действительности звуком падения тела?
Тогда почему Джим выскользнул из дома как ночной вор?
Его собственная сестра находилась в двух шагах, их разделял только ее будуар, но он ее не позвал.
Это выглядело чудовищным, бесчеловечным.
Здесь, конечно, сыграли свою роль подозрения Джуди.
Мы, наверное, никогда не узнаем всю правду.
Если не рассказать Кэтрин всю историю, то вскрытия не будет. А рассказать ей все — значит, навлечь подозрения на ее собственного брата.