Он зашел под каким-то предлогом, внимательно осмотрел Джима и вышел.
Джим ничего не заметил.
К полуночи стало ясно, что он устал, напряжение начало сказываться и на прокуроре.
Была теплая весенняя ночь.
Люди, которые входили и выходили из комнаты, сняли пиджаки, а Джим продолжал сидеть на своем жестком стуле, все такой же аккуратный и опрятный, и все так же продолжал сопротивляться.
— Так вы отказываетесь рассказать о своих действиях в период с семи до десяти тридцати вечера восемнадцатого апреля?
— При необходимости я это сделаю.
Не раньше.
— Какие у вас были отношения с Сарой Гиттингс?
— Отношения?
Я был с ней знаком, конечно.
Знаком много лет.
— Она могла обратиться к вам, если бы попала в беду?
— Да, может быть.
— Значит, ее письмо к вам не было чем-то необычным?
— Я никогда не получал от нее писем.
Зачем ей было писать?
Она могла прийти ко мне в любое время.
— У нас есть абсолютные доказательства того, что она вам писала.
И мы считаем, что вы получили это письмо.
— Вы не можете это доказать.
— Наверное, нет. Но будь я проклят, если не приложу к этому все силы.
Кто договорился о встрече с Сарой Гиттингс в тот вечер, когда ее убили? О встрече для того, чтобы своими глазами увидеть копию завещания Говарда Сомерса, которую эта Гюнтер изъяла из архива?
Сара Гиттингс не вернулась живой с этой встречи, а копия в тот же вечер исчезла.
— Чем мне мешала эта женщина?
Или копия?
Все равно есть вторая, в сейфе в Нью-Йорке.
— Вы были знакомы с Флоренс Гюнтер?
— Нет.
— Когда-нибудь встречались с ней?
— Никогда.
— И вы никогда не ждали ее в машине на Халкетт-стрит возле овощной палатки?
— Абсолютно точно — нет.
И если два первых ответа прозвучали, возможно, не очень убедительно, то последний был совершенно тверд.
Но жара и напряжение уже сказывались на обоих.
Длящийся уже несколько часов допрос раздражал Джима.
Его запас сигар иссяк, но никто ему ничего не предложил.
Он попросил воды, которую принесли не скоро.
В довершение всех тягот ему сообщили, что Говард Сомерс был отравлен.
Джим едва не упал со стула, но если они и надеялись измором довести его до признания, то были разочарованы.
Он все еще боролся.
Но сказал странную фразу:
— Почему вы думаете, что его отравили?
Почему уверены, что он не принял яд сам?
— Я не отвечаю на вопросы.
Я их задаю.
Джим уже сердился, но собрал свои силы для последней попытки:
— Я не ездил в Нью-Йорк к Говарду Сомерсу в ту ночь, когда он умер.
Кто-то воспользовался моим именем, вот и все.
Чем больше я думаю об этом деле — а Бог свидетель, что ни о чем другом я сейчас не думаю, — тем больше убеждаюсь, что предпринимается явная попытка переложить всю вину на меня.