Вот вы, например. Сжигаете коврик и тем самым создаете такую улику против Джима Блейка, что не слишком грамотный суд присяжных может спокойно отправить его на электрический стул.
Зачем вы его сожгли?
Что такого нашли, а мы пропустили?
Я же буквально вылизал эти коврики.
— И ни на одном не было пятен?
— Пятна?
Вы нашли на коврике пятна?
— Да, нашла.
Пятно в форме кольца.
Он встал и взял шляпу.
— Вам, вероятно, будет интересно узнать, что когда я осматривал машину наутро после смерти Флоренс Гюнтер, никаких пятен на этом коврике не было.
Не знаю, какие выводы он извлек из этих новых сведений о коврике, но его заключительная фраза меня утешила мало.
— Даже не знаю, насколько это может повлиять на мнение присяжных, — заявил он.
— С первого взгляда, мисс Белл, дело абсолютно ясное.
У Блейка было оружие и мотив.
Единственное, чего у него не было, так это… Уж извините меня, кишка у него тонка.
Но заметьте, мисс Белл, я не говорю, что он невиновен.
Все выглядит так, что он виновен.
Я только говорю, что есть неувязки, и некоторым из них я просто должен найти объяснение.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Это случилось в среду восемнадцатого числа, через месяц после смерти Сары и примерно за шесть недель до того, как стреляли в Джозефа.
Поднявшись в тот вечер к себе, обессиленная и физически и морально, я обнаружила на своей постели Джуди. Она лежала, свернувшись калачиком, и пребывала в унынии.
— Разреши мне остаться, — взмолилась она.
— Хотя бы пока матери нет.
Мне надо с тобой поговорить.
— Разве она не дома? — удивилась я.
— Роберт повез ее куда-то на машине.
Кажется, в дом дяди Джима, на Пайн-стрит.
Это меня удивило еще больше, но Джуди объяснила, что надо подобрать вещи для передачи Джиму в тюрьму.
— Только почему ей для этого нужно так много времени? — заметила Джуди почти раздраженно.
— А я и не слышала машину.
— Знаешь, Элизабет Джейн, ты немного глуховата.
Я бы не удивилась, узнав, что ты не слышишь многого из происходящего.
Или не знаешь.
— И что же такого происходит, чего я не знаю?
— Ты не слышала, как Элиза вчера ночью визжала
— Я приняла снотворное.
А почему она визжала?
— Привидение, — ответила Джуди.
Когда я разобралась с этой историей и поговорила с Элизой, мне пришлось признать, что она действительно что-то видела.
Француженка все еще выглядела бледной.
Она вроде бы сама хотела мне все рассказать, но Джозеф жестко приказал ей молчать.
И ни при каких обстоятельствах ничего не говорить служанкам — или «ей самой придется управляться со всей готовкой и уборкой по дому».
Этой угрозы оказалось достаточно, но она все-таки проболталась Джуди, выпалила ей все одним духом на своем французском, отчаянно при этом жестикулируя.
Ее слова заслуживали доверия, и прежде всего потому, что она не говорила по-английски, хотя неплохо понимала Джозефа.
Но она ничего не знала о том, о чем болтали на кухне и в комнатах слуг, а Джозеф потом сообщил мне, что велел обеим служанкам молчать.
Рассказ Элизы, который Джуди дополняла в тех случаях, когда моего французского оказывалось недостаточно, был драматичен и сводился к следующему.
Ей предоставили бывшую комнату Мэри Мартин. Ночь выдалась душной, как в середине лета, и, ложась спать, она оставила дверь открытой. Но ветерок дул с противоположной стороны дома.
Тогда она открыла дверь напротив, считая, что там тоже находится комната.
Но за дверью оказалась лестница на чердак. Увидев ступеньки, она удивилась, но еще больше удивил ее падающий откуда-то сверху слабый свет.