Горькое совпадение, больше ничего.
Я уже подал заявление об утверждении моей новой фамилии – Соцвосский.
Это гораздо красивее и не так опасно.
Впрочем, если вам неприятно, – мужчина обидчиво скривил рот, – я не навязываюсь.
Мы всегда найдем людей.
Нас ищут.
– Помилуйте, что вы, – болезненно выкрикнул Коротков, чувствуя, что и тут начинается что-то странное, как и везде.
Он оглянулся травленым взором, боясь, что откуда-нибудь вынырнет бритый лик и лысина-скорлупа, а потом добавил суконным языком: – Я очень рад, да, очень…
Пестрый румянец чуть проступил на мраморном человеке; неясно поднимая руку Короткова, он повлек его к столику, приговаривая:
– И я очень рад.
Но вот беда, вообразите: мне даже негде вас посадить.
Нас держат в загоне, несмотря на все наше значение (мужчина махнул рукой на катушки бумаги).
Интриги… Но-о, мы развернемся, не беспокойтесь… Гм… Чем же вы порадуете нас новеньким? – ласково спросил он у бледного Короткова. – Ах да, виноват, виноват тысячу раз, позвольте вас познакомить, – он изящно махнул белой рукой в сторону машинки, – Генриетта Потаповна Персимфанс.
Женщина тотчас же пожала холодной рукой руку Короткова и посмотрела на него томно.
– Итак, – сладко продолжал хозяин, – чем же вы нас порадуете?
Фельетон?
Очерки? – закатив белые глаза, протянул он. – Вы не можете себе представить, до чего они нужны нам.
«Царица небесная… что это такое?» – туманно подумал Коротков, потом заговорил, судорожно переводя дух:
– У меня… э… произошло ужасное.
Он… Я не понимаю.
Вы не подумайте, ради Бога, что это галлюцинации… Кхм… ха-кха… (Коротков попытался искусственно засмеяться, но это не вышло у него.) Он живой.
Уверяю вас… но я ничего не пойму, то с бородой, а через минуту без бороды.
Я прямо не понимаю… И голос меняет… кроме того, у меня украли все документы до единого, а домовой, как на грех, умер.
Этот Кальсонер…
– Так я и знал, – вскричал хозяин, – это они?
– Ах, Боже мой, ну, конечно, – отозвалась женщина, – ах, эти ужасные Кальсонеры.
– Вы знаете, – перебил хозяин взволнованно, – я из-за него сижу на полу.
Вот-с, полюбуйтесь.
Ну что он понимает в журналистике?.. – Хозяин ухватил Короткова за пуговицу. – Будьте добры, скажите, что он понимает?
Два дня он пробыл здесь и совершенно меня замучил.
Но, представьте, счастье.
Я ездил к Федору Васильевичу, и тот наконец убрал его.
Я поставил вопрос остро: я или он.
Его перевели в какой-то Спимат или черт его знает еще куда.
Пусть воняет там этими спичками!
Но мебель, мебель он успел передать в это проклятое бюро.
Всю. Не угодно ли?
На чем я, позвольте узнать, буду писать?
На чем будете писать вы?
Ибо я не сомневаюсь, что вы будете наш, дорогой (хозяин обнял Короткова).
Прекрасную атласную мебель Луи Каторэ этот прохвост безответственным приемом спихнул в это дурацкое бюро, которое завтра все равно закроют к чертовой матери.
– Какое бюро? – глухо спросил Коротков.
– Ах, да эти претензии или как их там, – с досадой сказал хозяин.
– Как? – крикнул Коротков. – Как?
Где оно?
– Там, – изумленно ответил хозяин и ткнул рукой в пол.
Коротков в последний раз окинул безумными глазами белый кунтуш и через минуту оказался в коридоре.
Подумав немного, он полетел налево, ища лестницы вниз.
Минут пять он бежал, следуя прихотливым изгибам коридора, и через пять минут оказался у того места, откуда выбежал.
Дверь №40.