– Ах, черт! – ахнул Коротков, потоптался и побежал вправо и через 5 минут опять был там же. №40.
Рванув дверь, Коротков вбежал в зал и убедился, что тот опустел.
Лишь машинка безмолвно улыбалась белыми зубами на столе.
Коротков подбежал к колоннаде и тут увидал хозяина.
Тот стоял на пьедестале уже без улыбки, с обиженным лицом.
– Извините, что я не попрощался… – начал было Коротков и смолк.
Хозяин стоял без уха и носа, и левая рука у него была отломана.
Пятясь и холодея, Коротков выбежал опять в коридор.
Незаметная потайная дверь напротив вдруг открылась, и из нее вышла сморщенная коричневая баба с пустыми ведрами на коромысле.
– Баба!
Баба! – тревожно закричал Коротков, – где бюро?
– Не знаю, батюшка, не знаю, кормилец, – ответила баба, – да ты не бегай, миленький, все одно не найдешь.
Разве мыслимо – десять этажов.
– У-у… д-дура, – стиснув зубы, рыкнул Коротков и бросился в дверь.
Она захлопнулась за ним, и Коротков оказался в тупом полутемном пространстве без выхода.
Бросаясь в стены и царапаясь, как засыпанный в шахте, он наконец навалился на белое пятно, и оно выпустило его на какую-то лестницу.
Дробно стуча, он побежал вниз. Шаги послышались ему навстречу снизу.
Тоскливое беспокойство сжало сердце Короткова, и он стал останавливаться.
Еще миг, – и показалась блестящая фуражка, мелькнуло серое одеяло и длинная борода.
Коротков качнулся и вцепился в перила руками.
Одновременно скрестились взоры, и оба завыли тонкими голосами страха и боли.
Коротков задом стал отступать вверх, Кальсонер попятился вниз, полный неизбывного ужаса.
– Постойте, – прохрипел Коротков, – минутку… вы только объясните…
– Спасите! – заревел Кальсонер, меняя тонкий голос на первый свой медный бас.
Оступившись, он с громом упал вниз затылком: удар не прошел ему даром.
Обернувшись в черного кота с фосфорными глазами, он вылетел обратно, стремительно и бархатно пересек площадку, сжался в комок и, прыгнув на подоконник, исчез в разбитом стекле и паутине.
Белая пелена на миг заволокла коротковский мозг, но тотчас свалилась, и наступило необыкновенное прояснение.
– Теперь все понятно, – прошептал Коротков и тихонько рассмеялся, – ага, понял.
Вот оно что.
Коты!
Все понятно.
Коты.
Он начал смеяться все громче, громче, пока вся лестница не наполнилась гулкими раскатами.
8. Вторая ночь
В сумерки товарищ Коротков, сидя на байковой кровати, выпил три бутылки вина, чтобы все забыть и успокоиться.
Голова теперь у него болела вся: правый и левый висок, затылок и даже веки.
Легкая муть поднималась со дна желудка, ходила внутри волнами, и два раза тов. Короткова рвало в таз.
– Я вот так сделаю, – слабо шептал Коротков, свесив вниз голову, – завтра я постараюсь не встречаться с ним.
Но так как он вертится всюду, то я пережду.
Пережду: в переулочке или в тупичке.
Он себе мимо и пройдет.
А если он погонится за мной, я убегу.
Он и отстанет.
Иди себе, мол, своей дорогой.
И я уж больше не хочу в Спимат.
Бог с тобой.
Служи себе и заведующим и делопроизводителем, и трамвайных денег я не хочу.
Обойдусь и без них.
Только ты уж меня, пожалуйста, оставь в покое.
Кот ты или не кот, с бородой или без бороды, – ты сам по себе, я сам по себе.