– Я уже заслала его документы в Полтаву.
И я еду с ним.
У меня тетка в Полтаве под 43 градусом широты и 5-м долготы.
– Ну и чудесно, – ответил блондин, – а то мне надоела эта волынка.
– Я не хочу! – вскричал Коротков, блуждая взором. – Она будет мне отдаваться, а я терпеть этого не могу.
Не хочу!
Верните документы.
Священную мою фамилию.
Восстановите!
– Товарищ, это в отделе брачующихся, – запищал секретарь, – мы ничего не можем сделать.
– О, дурашка! – воскликнула брюнетка, выглянув опять. – Соглашайся!
Соглашайся! – кричала она суфлерским шепотом.
Голова ее то скрывалась, то появлялась.
– Товарищ! – зарыдал Коротков, размазывая по лицу слезы. – Товарищ!
Умоляю тебя, дай документы.
Будь другом.
Будь, прошу тебя всеми фибрами души, и я уйду в монастырь.
– Товарищ! Без истерики.
Конкретно и абстрактно изложите письменно и устно, срочно и секретно – Полтава или Иркутск?
Не отнимайте время у занятого человека!
По коридорам не ходить!
Не плевать!
Не курить!
Разменом денег не затруднять! – выйдя из себя, загремел блондин.
– Рукопожатия отменяются! – кукарекнул секретарь.
– Да здравствуют объятия! – страстно шепнула брюнетка и, как дуновение, пронеслась по комнате, обдав ландышем шею Короткова.
– Сказано в заповеди тринадцатой: не входи без доклада к ближнему твоему, – прошамкал люстриновый и пролетел по воздуху, взмахивая полами крылатки… – Я и не вхожу, не вхожу-с, – а бумажку все-таки подброшу, вот так, хлоп!.. подпишешь любую – и на скамье подсудимых. – Он выкинул из широкого черного рукава пачку белых листов, и они разлетелись и усеяли столы, как чайки скалы на берегу.
Муть заходила в комнате, и окна стали качаться.
– Товарищ блондин! – плакал истомленный Коротков, – застрели ты меня на месте, но выправь ты мне какой ни на есть документик.
Руку я тебе поцелую.
В мути блондин стал пухнуть и вырастать, не переставая ни на минуту бешено подписывать старичковы листки и швырять их секретарю, который ловил их с радостным урчанием.
– Черт с ним! – загремел блондин, – черт с ним.
Машинистки, гей!
Он махнул огромной рукой, стена перед глазами Короткова распалась, и тридцать машин на столах, звякнув звоночками, заиграли фокстрот.
Колыша бедрами, сладострастно поводя плечами, взбрасывая кремовыми ногами белую пену, парадом-алле двинулись тридцать женщин и пошли вокруг столов.
Белые змеи бумаги полезли в пасти машин, стали свиваться, раскраиваться, сшиваться. Вылезли белые брюки с фиолетовыми лампасами.
«Предъявитель сего есть действительно предъявитель, а не какая-нибудь шантрапа».
– Надевай! – грохнул блондин в тумане.
– И-и-и-и, – тоненько заскулил Коротков и стал биться головой об угол блондинова стола.
Голове полегчало на минутку, и чье-то лицо в слезах метнулось перед Коротковым.
– Валерьянки! – крикнул кто-то на потолке.
Крылатка, как черная птица, закрыла свет, старичок зашептал тревожно:
– Теперь одно спасение – к Дыркину в пятое отделение.
Ходу!
Ходу!
Запахло эфиром, потом руки неясно вынесли Короткова в полутемный коридор.
Крылатка обняла Короткова и повлекла, шепча и хихикая:
– Ну, я уж им удружил: такое подсыпал на столы, что каждому из них достанется не меньше пяти лет с поражением на поле сражения.
Ходу!
Ходу!