Он улыбнулся. И мне показалось, что так улыбнулся бы расчувствовавшийся султан, глядя на свою рабыню, удостоенную им богатых подарков. Я изо всех сил стиснула его руку, искавшую мою, так что она покраснела, и отбросила ее.
- Пожалуйста, не смотрите так на меня, - сказала я, - а не то я клянусь не носить ничего до самой смерти, кроме моих старых школьных платьев.
Я так и поеду венчаться в этом бумажном лиловом платье, а вы можете сшить себе халат из серого шелка и целый десяток черных атласных жилетов.
Он засмеялся и потер себе руки.
- Ну, разве она не удивительна! - воскликнул он.
- Разве она не оригинальна, ни пикантна!
Да я не отдал бы одной этой маленькой английской девочки за целый сераль одалисок с их глазами газели, формами гурий и тому подобное.
Это экзотическое сравнение еще больше уязвило меня.
- Я ни на одну минуту не собираюсь заменять вам сераль, сударь, так что ваше сравнение неуместно.
Если вам это нравится, сделайте милость - отправляйтесь немедленно на базары Стамбула и употребите деньги, которые вам не удалось здесь истратить, на приобретение рабынь оптом и в розницу.
- А что вы станете делать, Дженет, пока я буду приценяться к грудам пышной плоти и целому ассортименту черных глаз?
- Я буду готовиться в миссионеры, чтобы проповедовать свободу порабощенным, и в первую очередь - обитательницам вашего гарема.
Я проникну туда и подниму там бунт. Вы, паша и деспот, попадете к нам в руки. И я соглашусь отпустить вас на волю только при условии, что вы подпишете самый либеральный манифест, когда-либо выпущенный тираном.
- Я отдамся на вашу милость, Джен.
- Не надейтесь на мою милость, мистер Рочестер, раз вы позволяете себе смотреть на меня такими глазами.
А то мне кажется, что, какой бы вы указ ни издали в силу необходимости, первое, что вы сделаете, освободившись, - это начнете нарушать его условия.
- Однако чего же вы хотите, Джен?
Я боюсь, вы заставите меня совершить церемонию брака не только перед алтарем, но еще и в конторе нотариуса.
Вы собираетесь выговорить особые условия. Каковы же они?
- Я хочу только сохранить спокойствие духа, сэр, и не быть под гнетом обязательств.
Вы помните, что вы говорили о Селине Варанс, о бриллиантах и шелках, которыми задаривали ее?
Ну, так я не буду вашей английской Селиной Варанс.
Я останусь по-прежнему гувернанткой Адели, буду зарабатывать себе содержание и квартиру и тридцать фунтов в год деньгами.
На эти средства я буду одеваться, а от вас потребую только...
- Чего же?
- Уважения. И если я буду платить вам тем же, мы окажемся квиты.
- Ну, знаете, в смысле непревзойденной дерзости и несравненной природной заносчивости нет равной вам, - сказал он.
Мы уже приближались к Торнфильду.
- Не соблаговолите ли вы пообедать со мной сегодня? - спросил он, когда мы въехали в ворота.
- Нет, благодарю вас, сэр.
- А отчего "нет, благодарю вас", смею спросить?
- Я с вами никогда не обедала, сэр, и не вижу причины отступать от этого, пока...
- Пока что?
Как вы любите не договаривать.
- Пока иначе уже будет нельзя.
- Вы, может быть, воображаете, что я ем, как людоед или обжора, и боитесь быть моей соседкой за столом?
- Я вовсе не предполагала этого, сэр. Но я хотела бы жить этот месяц так, как жила.
- Вы сейчас же прекратите этот рабский труд гувернантки.
- Отнюдь нет! Прошу прощения, сэр, не прекращу.
Я буду делать свое обычное дело.
Мы с вами не будем видеться весь день, как и до сих пор. Вечером вы можете присылать за мной, когда захотите меня видеть, и я приду. Но ни в какое другое время дня.
- Мне необходимо покурить, Джен, или взять понюшку табаку, чтобы немножко прийти в себя от всего этого, - pour me donner une contenance [чтобы приободриться (фр.)], как сказала бы Адель, - а у меня, к несчастью, нет с собой ни моих сигар, ни моей табакерки.
Но послушайте, что я вам шепну.
Сейчас ваша власть, маленький тиран, но скоро будет моя, и тогда я уж вас схвачу и посажу, выражаясь фигурально, вот на такую цепь (при этом он коснулся своей часовой цепочки).
Он сказал это, помогая мне выйти из экипажа. Пока он извлекал оттуда Адель, я поспешила к себе наверх.
Вечером он пригласил меня к себе.
Но я уже приготовила для него занятие, так как твердо решила не проводить все время в нежных разговорах с глазу на глаз.
Я помнила о его прекрасном голосе и знала, что он любит себя слушать, как любят обычно хорошие певцы.
Сама я не обладала голосом и была, на его строгий вкус, плохой музыкантшей, но прекрасное исполнение слушала с радостью.
Как только спустились романтические сумерки и раскинули над лугами свое синее звездное покрывало, я встала, открыла рояль и попросила его во имя всего святого спеть что-нибудь.